Алтай XVIII–XIX веков не просто край рудников и плавилен, а почти что военная зона со своей дисциплиной, мундирами, судами и наказаниями. Именно такой и была система управления кабинетским горным хозяйством: её неотъемлемой частью выступал военно‑горный строй.
Почему вообще понадобился этот «военный» оттенок? Всё упиралось в кадры. Нужно было заманить на горную службу квалифицированных специалистов, и прежде всего дворян. Но тут возникла проблема. Глава Кабинета А. В. Олсуфьев прямо докладывал императрице: из русских дворян «в горную науку никто идти не хочет». Причина была в статусе: горные офицеры находились в таком презрении у армейских и гарнизонных офицеров, что их «не хотят и за офицеров признавать».
Чтобы переломить ситуацию, пришлось действовать на уровне указа. 12 января 1761 года Елизавета Петровна именным указом приравняла горных офицеров Колывано‑Воскресенского горного начальства «рангами, жалованьем и действительным почтением» к артиллерийским и инженерным офицерам. Это был серьёзный шаг вверх по лестнице престижа. Более того, по Табели о рангах горные офицеры Колывано‑Воскресенских заводов получали права потомственного дворянства, стоило им дослужиться до чина шихтмейстера. Даже форму им прописали особую: кафтан из красного сукна, зелёный камзол с серебряным позументом — чтобы издалека было видно: перед тобой не простой чиновник, а горный офицер.
Окончательно этот военный статус закрепили в 1834 году, когда создали Корпус горных инженеров. Теперь его члены имели офицерские чины, соответствующие званиям сухопутной армии. Их форма стала ещё строже и выразительнее: тёмно‑зелёный кафтан, сюртук, брюки и фуражка со светло‑синей выпушкой, серебряные эполеты и нашивки, шляпа с серебряной петлицей и чёрным султаном, шпага с темляком, стальные шпоры (для штаб‑офицеров). И даже такая деталь, как борода и усы, стала официальной привилегией: их считали принадлежностью военного мундира.
Но если мундир подчёркивал статус, то военный суд держал дисциплину. В 1777 году в Барнауле учредили постоянную комиссию военного суда. В её состав входили презус (председатель) из штаб‑офицеров горного батальона, четыре асессора из батальонных обер‑офицеров, один асессор из горных обер‑офицеров и аудитор из сержантов. Задача была ясной: снизить уровень должностных преступлений и служебных проступков — попустительства, пьянства, взяточничества, хищений казённых средств — среди горных офицеров.
Со временем полномочия суда только расширялись. С 1779 года под его юрисдикцию попали и преступления мастеровых и работных людей. А к 1818 году на Алтае уже действовали три военно‑судные комиссии: Барнаульская, Змеиногорская и Салаирская.
С одной стороны, эти комиссии действительно помогали удерживать порядок в промышленных центрах округа и сдерживали рост преступности. С другой — они стали инструментом жёсткого внеэкономического принуждения. Значительную часть их работы составляли дела о побегах мастеровых, работных людей и урочников с горнозаводских работ.
И наказания были такими, чтобы страх работал лучше любых слов. В арсенале суда имелись клеймение лба и щёк, вырывание ноздрей, битьё кнутом, плетьми, батогами, морскими кошками, лозами и тростями. С 1780 года мастеровых, приравненных к военнослужащим, стали систематически наказывать шпицрутенами - длинными толстыми прутьями. Цель была не просто наказать, а устрашить: чтобы мысль о побеге казалась страшнее любой каторжной работы.
При этом побеги были настоящей бедой не только для заводов, но и для окрестных деревень. Часто они сопровождались кражами, грабежами, насилием и даже убийствами приписных крестьян, а также попытками обвинить их в укрывательстве. Поэтому к поимке беглецов активно привлекали самих приписных крестьян и их низовую администрацию. Укрывать беглецов решались редко: слишком велики были риски.
Основной причиной побегов было простое желание «отбывательства от казённой работы». Но встречались и совсем иные мотивы. Например, в 1809 году берггайеры И. Худяшев и М. Зубов вместе с рудокопом З. Космачевым сбежали не ради воли как таковой, а по религиозным соображениям: они были старообрядцами и хотели «вольнее молиться в уединении богу и тем спасти свою душу».
Алтай середины XVIII века — это и приграничная крепость. Угроза была вполне реальной: с востока нависали Джунгарское ханство и Цинская империя. Поэтому уже с 1748 года в горнозаводском районе Западной Сибири стоял внушительный воинский контингент: офицеры и солдаты Енисейского, Тобольского пехотных и Новоучреждённого драгунского полков. Их прикомандировали прямо к кабинетским предприятиям.
Но одних расквартированных частей было мало. Считалось жизненно необходимым возводить крепостные сооружения — чтобы «беречь заводы серебряные от набегов и разорений неприятельских». Так алтайские заводы изначально строились как укреплённые пункты: производство и оборона шли рука об руку.
Постепенно военные всё глубже вплетались в систему управления округом. Этот тесный союз армии и горного дела стал настолько очевидным, что Канцелярия горного начальства решилась на важный шаг. При посредничестве Сената она добилась согласия Екатерины II: 7 ноября 1762 года императрица утвердила превращение пяти рот сибирских частей в особое ведомственное военизированное формирование. Теперь его полностью содержали на заводские средства.
Точка в оформлении этого подразделения была поставлена 26 августа 1764 года, когда утвердили штатное расписание на 523 человека. Так появился Колывано‑Воскресенский батальон. А чтобы он мог пополняться без оглядки на далёкие армейские центры, прописали особые источники комплектования: «из сыновей, рождённых от служащих в тех ротах, или из заводских служителей». Получался почти замкнутый, «свой» воинский коллектив, выросший из заводской среды.
В XIX веке подразделение не раз меняло название и численность: оно успело побыть Колыванской горной штатной командой, Горным батальоном № 4, Линейным Сибирским батальоном № 12 и 10. К 1850 году под командованием подполковника А. К. Речкунова здесь служили уже 1016 военнослужащих. Почти две трети из них — 743 человека — несли службу в ключевых центрах округа: Барнауле, Змеиногорске и Салаире.
А обязанностей у этого ведомственного батальона было столько, что хватит на несколько разных служб сразу. По сути, он закрывал почти все «силовые» и хозяйственные задачи округа.
Военнослужащие охраняли самое ценное: денежную казну, металлы, пороховые погреба, склады провианта и припасов, административные здания. Стояли в караулах у тюрем и гауптвахт, патрулировали горнозаводские центры по ночам. Конвоировали арестантов, исполняли телесные наказания, сопровождали караваны с серебром и изделиями Колыванской шлифовальной фабрики — вплоть до самого Петербурга.
При этом они же занимались и вполне «гражданскими» делами: тушили пожары (в том числе лесные) и пресекали мародёрство на пепелищах, опаливали леса, убирали павший скот с дорог. Доставляли товары с Ирбитской и Нижегородской ярмарок, закупали провиант и пеньку для заводов, везли нерчинский свинец, порох и селитру из Тобольска. Ещё на них лежал набор заводских рекрутов и высылка приписных крестьян «к исправлению заводских работ». И, наконец, батальон привлекали к подавлению крестьянских выступлений — когда заводские порядки приходилось удерживать силой.
По сути, Колывано‑Воскресенский батальон был универсальной службой безопасности и логистики алтайского горного округа: от охраны серебра до тушения пожаров и усмирения бунтов.
Улочки, дым над плавильнями, суета у складов, и на каждом углу — будка с будочником, который зорко следит за всем, что движется. Горная полиция Колывано‑Воскресенских заводов была не просто охраной: она держала в руках и порядок, и быт, и даже политику в промышленных центрах округа.
Важной вехой в её истории стал август 1785 года. Тогда член Кабинета П. А. Соймонов составил инструкцию для нового начальника кабинетских предприятий Г. С. Качки. В 14‑м пункте документа чётко прописали: полицейское управление в заводских посёлках нужно реорганизовать по Уставу благочиния 1782 года, а деньги на содержание полиции брать из заводской кассы. Впервые порядок и безопасность в округе официально стали «заводской заботой».
Новый полицейский порядок выглядел так: Барнаульский и Змеиногорский горнозаводские центры делились на четыре квартала, каждый — под надзором квартального надзирателя. А ещё в городах ставили будочные посты — будки: в Барнауле их было 18, в Змеиногорске — 16. За каждой будкой закреплялись «бутошные стражи» (будочники), и под их присмотром находилась часть из 40–50 домов. Будочники несли караул круглые сутки, сменяя друг друга, и строго следили за тем, кто и куда идёт.
А набирали этих стражей из «инвалидных служителей» — тех, кто из‑за небольших увечий, возраста или состояния здоровья уже не годился для тяжёлой заводской работы или службы в Колывано‑Воскресенском батальоне. Так на Алтае нашли способ дать людям дело и одновременно закрыть самую массовую потребность в патрульных.
Со временем система менялась. В июле 1829 года военнослужащих освободили от полицейских обязанностей: Горный батальон № 4 приписали к Отдельному Сибирскому корпусу внутренних войск. Потеря военных кадров была ощутимой, и её решили компенсировать новым формированием — горными казаками. Эту категорию официально учредили в 1831 году, взяв за образец уральских горных казаков Екатеринбургских заводов и учтя опыт Томского городового казачьего полка.
По распоряжению главного начальника заводов Е. П. Ковалевского, в мае 1831 года Барнаульская контора должна была подобрать 22 кандидата в казаки, Змеиногорская — 12, Салаирская — 6, а Сузунская, Павловская, Томская и Локтевская — по три человека. Казакам выдавали обмундирование и вооружение: сабли и пистолеты. Уже летом того же года команда была сформирована — в неё вошли мастеровые низкой квалификации. Они содержались за счёт заводов, занимали низшие полицейские должности и, среди прочего, развозили корреспонденцию. По сути, горные казаки стали вспомогательным полицейским звеном округа.
Но функции горной полиции выходили далеко за рамки «следить и не пускать». Она отвечала за благоустройство Барнаула и заводских посёлков: следила за исправностью дорог и зданий, старалась не допустить пожаров, наводнений, эпидемий и эпизоотий. В её ведении были торговля и мелкая промышленность, снабжение жителей самым необходимым.
При этом полиция ещё и занималась благотворительностью — и делала это вполне официально. Например, устраивала подписки на литературные издания в пользу детской больницы в Санкт‑Петербурге, собирала деньги на памятник баснописцу И. А. Крылову, помогала погорельцам из других городов. Кроме того, она курировала аукционные торги и призрение бедных.
По «маловажным винам» барнаульская полиция выступала как низшая судебная инстанция. Она же доводила до жителей законы и распоряжения властей и следила, чтобы их исполняли. Были и жёсткие ограничительные меры: с 1816 года в промышленных посёлках не допускали проживания цыган, с 1825 года — евреев.
Иногда методы полиции становились откровенно провокационными. Так, в 1818 году змеиногорский полицмейстер штабс‑капитан И. Ф. Сутупов выдал деньги горнозаводскому служителю А. Тумашеву «на обольщение и приманку» старообрядческого попа И. Иванова: якобы для того, чтобы тот совершил требы в Петровском руднике.
С 1836 года на горную полицию возложили ещё одну специфическую задачу: распределять на работы «замеченных в дурном поведении женщин» — им поручали возделывать огороды, мыть полы, стирать лазаретное бельё.
Наконец, на барнаульскую полицию ложились и обязанности политического сыска. Например, в 1786 году управляющий благочинием И. С. Терской должен был «примечать» в посёлке Барнаульского завода двух беглых крестьян из Ялуторовска — П. Хрипунова и С. Копейкина. Их обвиняли в том, что они «неистово разглашали» слух о том, будто государь Пётр Фёдорович жив.
Барнаул в XIX веке был не обычным уездным городом, а особым местом — горным городом. Само понятие «горный город» появилось в начале столетия, когда готовили Проект Горного положения для уральских заводов, а в 1806 году документ стал законом. Тогда в России официально признали всего два горных города — Екатеринбург и Барнаул. Но окончательно статус Барнаула закрепили только 16 апреля 1828 года, когда издали «Учреждение об управлении Колывано‑Воскресенских горных заводов». Остальные заводские посёлки округа стали горными селениями — то есть оказались на ступень ниже по административной лестнице.
Что это значило на практике? Горный город — это прежде всего резиденция верховной заводской власти: здесь сидели главные управленцы округа, располагались ведомственные суды и полиция. А у Барнаула была ещё и юридическая «двойственность»: с 1828 года он одновременно считался и горным, и окружным (уездным) городом. Из‑за этого барнаульская полиция жила в своеобразном перекрёстке полномочий: она и за порядком на заводе следила, и городские дела вела.
Ещё одна головная боль заводской администрации — леса. Долгое время охрана леса и его использование шли в одной упряжке: лес рубили на уголь для плавилен, и одновременно пытались не дать ему сгореть или исчезнуть от порубок. Разделить эти задачи долго не получалось.
Попытка навести порядок случилась в 1783 году: Горный совет учредил должность главного форстмейстера, которому подчинялись офицеры, отвечавшие за лесные дела при заводах и рудниках. Для охраны лесов наняли 69 лесовщиков из заводских инвалидов. На пост главного форстмейстера нашли единственного достойного кандидата — И. Г. Мартина. Но в 1787 году его назначили руководителем Колыванского завода, и в архивах должность главного форстмейстера больше не всплывает.
Только в 1850 году в округе наконец появился специалист с профильным образованием: выпускник Лесного института и офицер Корпуса лесничих Д. А. Машуков возглавил Лесную часть горнозаводского района Западной Сибири (её учредили ещё в 1849 году). Под его началом работали окружные лесничие, подлесничие и лесная стража из 150–200 полесовщиков. Разделение лесоохраны и производства древесного угля произошло в первой половине 1840‑х годов, когда на Алтай прислали офицеров Корпуса лесничих. При этом снабжение заводов топливом по‑прежнему оставалось в руках горных контор.
Приписные крестьяне были самой массовой рабочей силой кабинетских заводов — и одновременно полем битвы двух интересов. Казна хотела видеть в них исправных налогоплательщиков и развивать в алтайской деревне сельское хозяйство, промыслы и торговлю. Кабинет же смотрел на них как на бесплатную рабочую силу, которая должна была приносить прибыль от разработки недр. Противоречие только усиливалось, когда рудные месторождения и леса истощались, а заводы всё дальше удалялись от сырьевой и топливной базы.
К 1770‑м годам управление приписным населением было сосредоточено в руках главного командира заводов, Канцелярии Колывано‑Воскресенского горного начальства, заводских контор и земских управителей — чиновников, которые специально заведовали приписными крестьянами.
Реформа 1779 года изменила картину: Горную канцелярию и должность земских управителей упразднили, а крестьян по административно‑полицейским и судебным делам передали общегражданским органам Колыванской области. Но уже в 1797 году Кабинет вернул себе контроль: власть над крестьянами снова оказалась у Горной канцелярии, заводских контор и земских управителей. С 1797 по 1822 год приписная деревня Алтая жила почти полностью под ведомственной властью: общеимперские структуры могли вмешиваться только в тяжкие уголовные преступления и разбирать жалобы на произвол чиновников, которые доходили до генерал‑губернатора Сибири.
М. М. Сперанский в 1821–1828 годах пытался освободить алтайских крестьян от заводской повинности и уравнять их с государственными крестьянами, но после семилетней дискуссии в Первом сибирском комитете результат оказался минимальным. Чтобы сохранить подневольный труд 86 тысяч работников на вспомогательных операциях, Кабинет пошёл лишь на частичные уступки: допустил уездных и губернских чиновников к административно‑полицейскому управлению деревней и расширил их судебные полномочия.
В итоге с 1824 года, а окончательно в 1828‑м, сложилась система двойной зависимости приписного населения: хозяйственные вопросы оставались у ведомственных структур (Канцелярия горного начальства, позже — Горное правление), а судебные и частично административно‑полицейские полномочия перешли к Томскому губернскому правлению и Томскому губернскому суду.
Земские управители стали «отдельными заседателями» уездных полицейских органов — земских судов — и подчинялись земским исправникам. В 1824–1827 годах они даже лишились права возбуждать уголовные дела и вести предварительное следствие без санкции исправника. Губернское правление и земские суды получили право утверждать, увольнять и отстранять выборных лиц сельского самоуправления. Судопроизводство по делам приписных крестьян с 1824 года вели Барнаульский, Колыванский, Томский, Кузнецкий, Бийский окружные и Томский губернский суды.
Хотя передача судебных полномочий выглядела как успех реформ Сперанского, на деле интересы крестьян защищали не обычные суды, а особые заводские чиновники — депутаты по крестьянским делам. Вместе с земскими управителями они с конца 1820‑х и до реформ 1861–1864 годов оставались реальной властью уездного уровня в сельской местности округа, фактически отодвинув общегражданскую бюрократию на второй план.
С посадскими людьми (купцами, мещанами, разночинцами) ситуация развивалась по похожей логике: борьба ведомственного и общего начал. В 1752–1780 годах Барнаульские посадская и цеховая избы фактически работали как придаток заводской администрации. В 1780–1797 годах приписные купцы, мещане и разночинцы временно перешли в ведение Барнаульского (с 1783 года — Бийского) городового и Колыванского губернского магистратов.
Лишь в 1822–1824 годах городские сословия горного округа окончательно освободили от приписки к кабинетским предприятиям. Распределение по общинам окружных городов ликвидировало деление посадского населения Томской губернии на «заводское» и «губернское». Но и тут осталась оговорка: барнаульские купцы и мещане, оставаясь в ведении ратуши, по‑прежнему подчинялись ведомственной полиции.
Следите за новыми публикациями! Продолжение следует. Подписывайтесь, я - историк, пропагандирую научно-познавательный контент ✨