Глава 1
Катерина приехала в деревню к бабке с дедом на две недели. Думала — отдохнёт от города, от бывшего, от себя. А вышло так, что деревня приготовила ей встречу, которую она не планировала и не просила.
***
Приезд
Автобус остановился у покосившегося столба с табличкой «Берёзовка». Буква «з» давно отвалилась, и получалось «Береовка», что звучало как название какого-то грузинского вина.
Катерина спрыгнула со ступеньки, подхватила чемодан и зажмурилась. Воздух был такой густой от запаха скошенной травы и нагретой земли, что его хотелось жевать. Медленно, с удовольствием, как бабушкин пирог с вишней.
В Москве она забыла, что воздух бывает таким.
– Катька! Катька, ты, что ли?
Бабка Нюра стояла у калитки в цветастом халате и резиновых галошах на босу ногу. За её спиной торчала голова деда Василия в неизменной кепке, которую он не снимал даже в бане.
– Я, ба. Я.
Объятия бабки пахли хозяйственным мылом и укропом. Она прижала внучку к себе так, будто та приехала не из Москвы, а вернулась с войны.
– Худая-то какая! Кожа да кости. Кормят вас там, в этой вашей Москве, или только нервы треплют?
– Кормят, ба. Просто я сама не ем.
– Вот это и плохо, – дед Василий кашлянул и потянул чемодан на себя. – Ладно. Пошли. Щи стынут.
Катерина улыбнулась. Первый раз за три недели.
Щи и разговоры
За столом выяснилось то, что Катерина и так знала: бабка с дедом жили тихо, размеренно и счастливо. Огород, куры, кот Прошка, который спал на телевизоре и просыпался только ради варёной курицы.
Бабка Нюра разлила щи по тарелкам с синим ободком. Тарелки были старые, ещё советские, с мелкими трещинками на глазури.
– Ты надолго к нам? – спросил дед, отламывая хлеб.
– На две недели. Отпуск.
– А этот твой... как его... Дмитрий?
– Нет больше Дмитрия, деда.
Дед крякнул и промолчал. Бабка Нюра поставила перед Катериной дополнительную миску сметаны. Это был её способ выражать сочувствие.
– Ешь давай. Потом расскажешь.
Но Катерина не хотела рассказывать. Ни про Дмитрия, который два года обещал жениться, а потом женился на другой. Ни про пустую квартиру, где она месяц спала на диване, потому что кровать напоминала о нём. Ни про то, как однажды утром она посмотрела в зеркало и не узнала себя.
Тридцать шесть лет. Бухгалтер. Москва. Одна.
Щи были горячие, густые, с кислинкой от квашеной капусты. И от этой кислинки почему-то защипало в носу.
– Ба, а у вас тут что нового?
– А! – бабка оживилась, будто ждала этого вопроса. – У Митрохиных-то Гришка вернулся. Из города. Матрёна прям вся извелась.
– Чего извелась?
– Да жениться не хочет, ирод. Тридцать два года мужику, а он ни в какую. Мать ему и ту подсовывала, и эту, а он знай себе: «Не хочу, и всё». Петрович, отец его, аж за ремень хватался.
Дед Василий хмыкнул.
– За ремень. В тридцать два года. Дурдом.
– Ну а что делать? – бабка развела руками. – Единственный сын. Хозяйство. Дом. Кому оставлять?
Катерина доела щи и подумала, что этот Гришка Митрохин, видимо, единственный нормальный человек в деревне. По крайней мере, честный.
Утро второго дня
Она проснулась от крика петуха. Не будильника, не уведомления в телефоне, а настоящего, живого, наглого петуха, который орал так, будто его резали.
Часы показывали пять тридцать. В Москве она в это время только засыпала.
За окном стелился туман. Он полз по огороду, цеплялся за ботву картошки и растворялся в первых лучах солнца. Катерина постояла у окна и вдруг почувствовала что-то странное. Покой. Просто покой, без тревоги, без ожидания звонка, без мыслей о завтрашнем совещании.
Она натянула старые джинсы и бабушкину кофту, которая пахла нафталином и сиренью, и вышла на крыльцо.
Дед уже копался в сарае. Слышался стук молотка и тихое бормотание. Дед разговаривал с инструментами. Это была его привычка с молодости: если молоток не слушался, дед говорил ему «ну ты чего, а?» совершенно серьёзным тоном.
– Деда, помочь?
– Помоги. Подержи доску.
Она держала доску, а дед прибивал. Гвозди входили ровно, с первого удара. Руки у деда были большие, тёмные от загара, с набухшими венами. Но крепкие. В свои семьдесят восемь он мог забить гвоздь лучше любого московского мастера на час.
– Деда, а этот Гришка Митрохин, он кто по профессии?
– Ветеринар. В городе работал, в клинике. А тут вернулся, потому что мать заболела. Ну и остался. Тут скотины полно, а ветеринара на двадцать километров нет.
– Понятно.
– Ты это к чему спрашиваешь?
– Да просто так.
Дед посмотрел на неё поверх очков и ничего не сказал. Но Катерина заметила, как дрогнули уголки его губ.
Колодец
Она встретила его у колодца. Банально, как в старых фильмах. Но так и было.
Бабка послала за водой. Водопровода в Берёзовке не было и никогда не будет, потому что, по словам деда, «власть сюда дорогу-то еле проложила, какой тебе водопровод».
Колодец стоял на перекрёстке двух улиц, если можно назвать улицами две грунтовые дороги, по которым ездили только тракторы и коровы. Катерина крутила ворот, ведро ударялось о стенки сруба и никак не хотело зачерпнуть воду.
– Вы не так крутите.
Она обернулась. Мужчина стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы выцветших джинсов. Высокий, на голову выше неё. Загорелое лицо, короткая стрижка, чуть вьющиеся волосы. И глаза, которые смотрели прямо, без вежливости и без заигрывания.
– А как надо?
– Резче дёргайте, когда ведро внизу. Оно перевернётся и наберёт само.
Он подошёл, взялся за ворот. Руки у него были как у деда, только моложе: широкие ладони, короткие ногти, мозоли. Ведро нырнуло, булькнуло и вынырнуло полным.
– Спасибо.
– Не за что. Вы Катерина, внучка Василия Ильича?
– Да. А вы Гришка Митрохин, который не хочет жениться?
Он не смутился. Даже не улыбнулся.
– Григорий. И да. Не хочу.
– И правильно, – сказала она, поднимая ведро. – Переоценённое занятие.
Вот тогда он улыбнулся. Быстро, одним уголком рта. И ушёл, не оглядываясь.
Вода в ведре плескалась на ноги. Катерина шла к дому и думала, что у этого Григория очень спокойный голос. Как будто он никуда не торопится и ничего не боится. Редкое качество. Особенно для мужчины.
Матрёна Митрохина и её план
Бабка Нюра пришла с утренней прогулки по соседкам, как она это называла, «рейд по деревне», и принесла свежие новости.
– Катерина! Матрёна звала на чай!
– Какая Матрёна?
– Митрохина. Гришкина мать. Говорит, пирогов напекла, хочет познакомиться.
Катерина оторвалась от книги.
– Ба. Ты же понимаешь, зачем она зовёт?
– А что? Пироги у неё хорошие. С яблоками.
– Ба.
– Ну ладно, ладно. Понимаю. Но пироги-то от этого хуже не становятся.
Катерина посмотрела на бабку. Та стояла с таким невинным видом, что сразу стало ясно: это был заговор. Деревенский, вековой, отработанный поколениями женщин: свести двух одиноких людей за пирогами и чаем.
– Я не пойду.
– Пойдёшь. Невежливо отказывать. Люди обидятся.
И Катерина пошла. Потому что в деревне нельзя обижать людей. Это закон посерьёзнее московских.
Дом Митрохиных стоял через три участка. Большой, крепкий, из потемневшего бруса. Перед домом клумба с бархатцами и георгинами. Всё ухоженное, всё на своих местах. Видно было, что хозяйка строгая.
Матрёна оказалась женщиной крупной, с громким голосом и быстрыми маленькими глазами, которые замечали всё. Рост Катерины, ширину её бёдер, состояние зубов, форму рук. Осмотр занял три секунды. Вердикт, видимо, был положительным, потому что Матрёна расплылась в улыбке.
– Проходи, деточка! Чай с мятой или с чабрецом?
– С мятой, спасибо.
– Садись, садись. Вот пироги, вот варенье. Малиновое, своё.
За столом уже сидел Петрович, отец Григория. Мужик молчаливый, с большими натруженными руками и выражением лица человека, который давно смирился с тем, что в этом доме решения принимает жена.
– Здрасьте, – сказал Петрович и уткнулся обратно в тарелку.
Григория за столом не было.
– А сын ваш где? – спросила Катерина, хотя прекрасно понимала, что именно этого вопроса от неё ждут.
– Да у Лёшкиной коровы телёнок не так повернулся. Побежал помогать.
Матрёна произнесла это с гордостью и одновременно с досадой. Гордилась, что сын при деле. Досадовала, что сорвался в самый неподходящий момент.
– Ветеринар он у нас. Золотые руки. Весь район к нему ездит. Только вот... – Матрёна понизила голос, хотя кроме Петровича и кота в доме никого не было. – Один он. И не хочет ничего менять. Я ему говорю: «Гриша, тебе тридцать два, пора бы...» А он: «Мам, отстань».
– Может, у него причины есть?
– Какие причины? – Матрёна всплеснула руками. – Здоровый, красивый, при профессии. Девки на него смотрят. А он будто не видит.
Катерина откусила пирог. Пирог был действительно отличный. Тесто тонкое, яблоки кисло-сладкие, с корицей.
– Может, он просто ещё не встретил того, кого ищет.
– Он не ищет! В том-то и беда! – Матрёна хлопнула ладонью по столу. Петрович даже не вздрогнул. Привык. – Не ищет, понимаешь? Живёт один, книжки читает, по вызовам мотается. Это разве жизнь?
– Ну, для кого-то, – Катерина осторожно подбирала слова, – это вполне себе жизнь.
Матрёна посмотрела на неё с таким выражением, будто Катерина сказала что-то неприличное.
– Ты замужем?
– Нет.
– Вот. И тебе, деточка, тоже пора.
Катерина чуть не подавилась чаем.
Далее глава 2: