В 1973 году разведывательные спутники, наблюдая за советскими аэродромами, заметили обстановку строгой секретности вокруг испытаний нового самолета. Крупный истребитель с необычными большими крыльями серьезно тревожил западных военных. Однако его реальные возможности в США знали лишь по размытым космическим снимкам. Ситуацию кардинально изменил советский летчик-истребитель Виктор Беленко. Шестого сентября 1976 года старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи МиГ-25, отправился на службу. Спустя несколько часов о нем узнал весь мир: для одних он стал героем, для других — предателем.
В этом рассказе история подается от первого лица, от лица Виктора Беленко. Это его субъективная точка зрения на события и на жизнь в Советском Союзе в целом.
***
Я много спрашивал себя: почему именно я? Почему из сотен офицеров и летчиков именно я угнал новейший МиГ-25 на Запад? Если бы вы открыли мое личное дело, медкарту и характеристики, там было бы все идеально. Здоров, без отклонений, умеренно не буяню, живу посредственно, жену не изменяю. В сомнительные истории не лезу, с диссидентами не общаюсь, антисоветчину не говорю. На бумаге — надежный, честный, перспективный офицер.
Когда я сбежал, людей это потрясло; многие не верили, что я сделал это по своей воле. Начальство быстро придумало объяснение: мол, на меня подействовали таинственные силы. Удобная версия, и частично, как ни странно, недалекая от правды. Меня действительно довели до края. А человек в отчаянии решается на то, на что в спокойном состоянии, возможно, никогда бы не пошел. Уже на Западе я много раз прокручивал свою жизнь назад, пытаясь понять, когда внутри меня появился тот, кто однажды скажет: «Я уйду любой ценой».
Я родился 15 февраля 1947 года в городе Нальчик. Я появился уже после войны. Когда мне было два года, родители развелись; отец забрал меня, увез и запретил матери даже навещать. Потом его занесло в Сибирь, а меня он спихнул к бабушке и тетке. Из-за тесноты женщины спали в одной комнате, во второй готовили и ели, и там же мне смастерили кровать. Тетка вставала в пять утра, топила печь, готовила суп и до вечера работала на шахте, голыми руками перебирая уголь.
Бабушке было за семьдесят, она ходила с палкой. Зимой, до шести лет, я практически не выходил за избы. Нормальной обуви не было, только тапки и старый жакет тетки. В снегу они бы развалились за минуту. Я жил как маленький заключенный. Летом мы пропадали в лесу и особенно любили запретную зону у старых шахт — бывшую немецкую линию обороны.
В земле еще оставались мины, снаряды, патроны; для нас это были сокровища. Мы взрывали их ради забавы. Однажды мы выкопали двенадцать мин и решили переплавить их на пули. Развели костер, бросили туда уголь, столпились вокруг. Когда костер начал затухать, мне, как самому младшему, послали за хворостом. Я уже возвращался, когда случился взрыв.
Меня отбросило к дереву, дальше — пустота. Очнулся я на руках у бабушки. Одного из моих друзей разорвало, третий остался калекой, а я выжил. Бабушка только качала головой: «Бог тебя хранит». В пятьдесят третьем я узнал о смерти Сталина. Люди вокруг были уверены, что он поднял страну и что от него зависит мир.
Я испугался: как мы теперь будем жить? Но ничего не изменилось: шахты работали, люди гибли, жизнь шла по-старому. Осенью отец забрал меня; плачущие бабушка и тетка довели до станции, и поезд увез меня в Сибирь. В Рубцовске отец работал на заводе и три с половиной года ждал комнату, но когда очередь подошла, ему отказали. С ребенком деваться было некуда, и он отправил меня в колхоз к знакомым.
Однако в комнате жили четверо детей, зимой выхаживали корову. Жили бедно, но отнеслись по-человечески. Работать приходилось по одиннадцать-двенадцать часов, почти как взрослому. Осенью отец забрал сына в Рубцовск. Он получил комнату при автозаводе, и вся бытовуха легла на семилетнего мальчишку. Однажды отец сказал нам: «Пробиваться придется самому, надеяться не на кого. Хочешь жить лучше — учись».
Учеба давалась легко и даже нравилась. Но именно в школе у меня впервые проснулись сомнения: так ли безупречен советский образ жизни, как нам твердили? Помню ветреное осеннее утро. По дороге в школу меня обогнал грузовик; в кузове ехали зэки, дрожащие от холода. Солдаты-казахи были в теплых шубах, а заключенные — в рваных шинелях, тряпках вместо обуви, с выбритыми головами и пустыми глазами.
Нас учили, что это преступники-чудовища, но внутри все сжалось. Их жалко. Отпустите. Как можно так обращаться с людьми? Лучше умереть, чем жить вот так. Когда мне было десять лет, отец женился на сослуживице, и мы переехали к ней. Дом был лучше, чем у бабушки, но не намного.
Серафима Ивановна, хозяйственная и работящая, но я ее не принял. Она хотела, чтобы я звал ее мамой, а я упорно называл ее по имени-отчеству. Лакомые куски на столе доставались ее детям, и я понял: отец счастлив с ней, а я лишний. Нужно переждать и потом уехать; дом стал просто ночлегом. Спасением стала школьная библиотека: там было тепло и тихо. Библиотекарь, строгая замкнутая женщина, стала для меня проводником в другой мир.
Она дала мне «Зов предков», тома Куприна, Гайдарова, Жюля Верна, и я начал жить в книгах. Полюбил спорт, а потом небо, которое показало мне романтику полетов. Она дала мне томик Лермонтова с пометками, стихами, рвущимися на свободу. Я читал и понимал: это обо мне. После жестокой драки во дворе, когда меня избили старшие, я попросил у библиотекарши книги по боксу и борьбе.
Сделал из мешка с опилками грушу и начал тренироваться каждый день: бегать, подтягиваться. Питания не хватало, мачеха отказывала: «Мы и так еле выживаем». Тогда я пошел в леса за городом. Там я впервые почувствовал настоящую свободу. Жил летом почти как партизан: хижина, ягоды, дикий чеснок, яйца, снегирь, нашел ручей с форелью. Поправился на шесть килограммов.
Вернувшись, я восстановил справедливость: нашел по одному тех, кто меня бил, и при десятках свидетелей их вырубил. С тех пор про меня говорили: «Лучше не связываться». Однажды зимой рядом с заводом отца разбился самолет. Я увидел тело пилота и задумался: почему погиб он, а не я когда-то рядом с миной? Если есть кто-то, кто решает, кому жить... Нас учили, что Бога нет, все — случайность.
Потом я глянул доклад Хрущева о Сталине. Вчера — отец народов, сегодня — тиран. Если столько лет врали о нем, о чем еще лгут? Потом кукурузная лихорадка, пустые прилавки, бодрый отчет по радио. Затем Хрущева также списали, как прежде Сталина. Каждый раз новая правда. Я перестал верить словам и ушел в точные науки: там истина не меняется по указке сверху.
Начал читать все о технике, авиации, биологии. В школе увлекся мастерскими, собрал радиоуправляемый трактор, за который меня отправили на выставку в Москву. Москва поразила. Я шел по этим улицам и думал, что не хочу исчезнуть в грязи маленького города. В Мавзолее смотрел на Ленина и решил: стану образцовым учеником, получу медаль и вырвусь в небо.
Я старался изо всех сил, участвовал во всем, писал нужные сочинения о прогрессе социализма и кризисе Запада. Но когда учительница литературы заявила, что свет — это вещество, я не выдержал. Открыл учебник физики, показал: свет — электромагнитная волна. Для нее это было оскорблением; она потребовала публичного признания ошибки, но я отказался. В итоге вместо золотой медали — серебряная, однако твердая пятерка по литературе, зато честная.
К аттестату я получил диплом механика и отличную характеристику. Следующим шагом был ДОСААФ. Отец сунул письмо к своему брату, моему дяде, и двадцатку на дорогу. В его глазах я увидел не горе расставания, а облегчение. В Омске дядя устроил меня на ремонтную базу аэропорта, где я познакомился со старшим мастером Яховым — грубым, сильным, но уважаемым человеком, который в первый день фактически спас мне жизнь.
Мастер сварочного участка сунул деньги, гоняя за водкой; я отказался. И тут же получил угрозу гаечным ключом. Я вырвал ключ, прижал его к стене, но сразу на меня пошли еще трое. В этот момент вмешался Яхов. Он разнял нас и сказал мне: «Ты не понимаешь, они могли тебя убить. Здесь нельзя быть белой вороной». Он заставил меня извиниться; было унизительно.
С тех пор я жил по правилу цеха: младший носит водку. Каждый день в 11:30 Яхов говорил: «Хватит работать, работа не волк», и начинался ритуал. Скидывались, я нес дешевую поллитровку, вино, хлеб, кильку. Они пьют, греются, рабочие играют в домино, но работа подождет. Начальство делало вид, что ничего не видит, но норму выполняли за полдня. В аврал работали как надо.
Все это сначала вызывало у меня презрение, потом я понял: для них это тюрьма, а водка — единственный способ не думать о бессмысленности жизни. Фраза Яхова «вот теперь жизнь кажется красивее» обрела для меня другой, горький смысл. Для меня этот цех был лишь временным убежищем. Благодаря той самой характеристике меня взяли в ДОСААФ. Там я впервые почувствовал себя на своем месте.
Многие не выдерживали нагрузку, а я жил этими занятиями. Главный инструктор почти не трогал политику; он понимал, что от подготовки зависит наша жизнь. Вместо лозунгов давал реальную науку. Летчики-инструкторы, бывшие военные, говорили честно, без пафоса. Я слушал их и видел свое будущее. Первый прыжок с парашютом запомнился навсегда.
Наземную подготовку вел майор ВВС с тысячей прыжков за спиной. Он сразу сказал: «Я боюсь каждый раз, и вы будете бояться». Тогда меня это удивило. Сорокаградусный мороз. Нас привезли на аэродром под Омском. Маленький Ан-2, стальное небо. Когда понял, что скоро шагнешь в пустоту, мир сузился до одного вопроса: смогу ли?
В самолете гул, тяжелая дверь, ледяной воздух. Я был третьим. Майор хлопнул по плечу, я шагнул вперед. Первые секунды — рев ветра и паника, потом резкий рывок, раскрылся купол, и вдруг наступила тишина. Внизу белая земля, вокруг чистое небо. Меня накрыла такая свобода, что я начал смеяться и кричать от счастья. В эти секунды я понял: мое место в небе.
После серии прыжков начались полеты. Моим инструктором стала не суровая фронтовичка, а женщина — Надежда Алексеевна. Сначала я разочаровался, потом понял, насколько ошибался. За ее спиной были парашютный клуб, борьба за право летать в мужской среде; она была лучше многих. При первой встрече она спросила: «Ты действительно хочешь летать?» Я ответил: «Очень». Она кивнула: «Тогда будем работать».
Я горжусь многими, кого она учила; некоторые стали военными летчиками, и я решил не подвести ее. Нас перевели на аэродром севернее Омска. Жили в старых казармах, сами чистили полосу, чинили все, что разваливалось. Я летал на Як-18 — простом и надежном учебном самолете. Руки привыкали к штурвалу, тело — к реакции машины.
В одном из полетов инструктор Надежда дала команду: «Левый поворот на девяносто». Я переложил чуть больше, правый по полуточки. Потом она сама ввела самолет в штопор и передала мне управление. Я вывел машину по инструкции. Затем последовала команда на петлю; на верхней точке я рискнул добавить полубочку. Надежда только сказала: «Не осторожно, но хорошо».
Со временем я стал чувствовать себя в небе уверенно; само дело фигур меня распирало от счастья. К последним экзаменам я подошел готовым, но страшно боялся ошибиться. Показательный полет я выполнял с подполковником. После посадки он пожал мне руку: «Превосходно. Надеюсь видеть вас в ВВС». А потом я узнал, что просто опоздал с подачей документов в училище.
Я не мог с этим смириться. В Омске оказалось, что в военном медучилище недобор, осенью открывали дополнительный набор. Я решил попытать счастья. Экзамены сдал легко, оказался в числе первых. Уговаривал себя: буду врачом, это почетно, там тоже есть риск. Но в глубине души понимал: это запасной аэродром, небо меня еще не отпустило.
Учебу прервала уборка урожая. Нас отправили в колхоз; за пятьдесят восемь дней света до темноты я получил тридцать девять рублей сорок копеек. Вернувшись, снова ушел в учебу. Больше всего раздражала политэкономия; хотелось одного: чтобы дали заниматься реальным делом. Кончились деньги, стипендия в тридцать рублей, общежитие не дали. Опять приютил двоюродный брат отца.
Я старался бывать дома как можно меньше. По воскресеньям катался на коньках в парке. Там я услышал знакомое: «Курсант Беленко, приказываю выпить со мной чаю». Это была Надежда Алексеевна. Она рассказала, как осваивала реактивный МиГ-29. «Пока не полетаешь на реактивном, считать себя летчиком рано. Там другое небо», — и предложила вернуться в ДОСААФ.
Утром я подал рапорт о выходе из медучилища и снова записался в ДОСААФ. Нужно было лишь найти работу с общежитием; так я попал на 13-й завод. Молодой офицер КГБ велел нам отвечать всем, что мы делаем посуду и игрушки, и взял подписку. Все мы знали, что там плавят танки. В цехах снова все крутилось вокруг алкоголя. Запреты и столичные случаи ничего не меняли: пили везде.
Рабочие были не дураки, не лентяи. Мой кузнец делал норму за час, остальное время слонялся. На вопрос, почему не работать в полную силу, ответ был прост: «Сделаю десять норм, поднимут двадцать раз всем. Надо думать не только о себе». Лозунги жили в одном мире, люди — в другом, но почти никто не связывал беды с самой системой. Все списывали на перегибы на местах и сложный период.
Тот, кто был против власти, в моей голове автоматически был предателем; так меня воспитали. Я видел, как реально жила страна: колхозы, заводы, очереди, пьянство, пустые прилавки. И при этом система как-то работала: урожай все равно убирали, рабочие рано или поздно получали свои квартиры. Перед праздниками в магазинах внезапно появлялось мясо и даже туалетная бумага. Заводы выпускали танки.
Нам каждый день повторяли: у капиталистов хуже намного, и по-другому быть не может, таковы законы истории. Повода сомневаться у меня долго не было, но я ловил себя на опасных для нашей системы мыслях. Партия ошиблась со Сталином, потом с Хрущевым. Значит, вообще может крупно ошибаться. Лозунги о равенстве не совпадали с реальностью: люди неравны, это видно в любом цехе.
Один делает все мгновенно, другой еле крутит гайки. Никакой коммунизм не сделает всех одинаковыми; идеальный человек — миф. При таком бардаке и таких темпах мы не построим коммунизм ни за сто, ни за двести лет. Значит, корень проблемы в самой системе, но в чем именно, я тогда еще не понимал. Я не хотел выделяться, работал, шутил, ходил с ребятами в столовую.
По субботам иногда скидывался на бутылку-другую, пил умеренно, без запоев и похмелья. Я быстро осваивал любую работу, меня поставили на подхват; мог заменить почти любого в смене. Однажды утром начальник цеха сказал, что меня вызывают к директору. В кабинете сидели директор, представитель парткома и зам по кадрам — типичные глаза и уши органов. Говорили мягко, по-доброму.
Директор объяснил: заводу нужны инженеры такие, как я. Завод готов отправить меня в институт на пять лет. Почти полная зарплата, деньги на жилье и питание, освобождение от армии, потому что предприятие оборонное. Взамен — два года отработки. Для любого нормального парня это выглядело почти мечтой: престиж, стабильность, гарантированное будущее.
Я поблагодарил, попросил время подумать, но в голове уже звучало слово «нет». Я ясно увидел это болото. Шаг туда — и тебя засасывает. Да, жить буду лучше простого рабочего, но ради чего? Ради кресла инженера в этом же цехе? Чуть большей пайки и шанса однажды стать начальником? Я не видел в этом ни цели, ни будущего; завод был тупиком.
Я уже понимал: если не вырвусь сейчас, потом будет поздно. Моя настоящая цель лежала за пределами завода. Я жил мечтой об авиации. Однажды в ДОСААФ перед нами выступил полковник, приехавший на набор в Армавирское авиаучилище. Стране срочно требовались новые пилоты-перехватчики. Учеба тяжелая, долгая, но тех, кто выдержит, ждут карьера, деньги, статус, олимпийский вес. Примут только лучших.
Через две недели пришел ответ: меня допускают к экзаменам. Все решилось. Я купил три бутылки водки и поехал на завод номер 13 прощаться. Ребята радовались искренне, поздравляли, завидовали по-доброму. Мы выпили то, что я принес, они тоже скинулись на добавку. Пошли обычные песни, смех, шум.
Я смотрел на них и понимал: их судьба почти определена, они останутся здесь навсегда. На пятые сутки поездки в поезде я проснулся под Армавиром. Я увидел свет, зелень, виноградники, старый город с булыжными улицами. Воздух был таким чистым, что казалось, попал в другой мир. До лагеря училища было километров тридцать, я просто побежал трусцой.
В лагере пестрело больше четырех тысяч парней со всей страны. Отбор жестокий: из тысячи оставляли около трехсот шестидесяти. Любой физический изъян — ты в пролете. Почти никто не верил, что может не пройти и уйти в пехоту или танкисты. Пять дней медкомиссии, анализы, рентген, потом письменные по технике и устные по краткому курсу истории КПСС.
В конце июня вывесили списки. Моя фамилия была в списке ста восьмидесяти зачисленных. Каникул не было; вместо отдыха — кирпичи, траншеи, бетон, поля. Нас испытывали на прочность еще до начала настоящей учебы. Потом наступил день присяги; мы официально стали солдатами, началась совсем другая жизнь. После присяги нас, двадцать человек, вывели отдельно.
Низенький сержант со шрамом на щеке проходил вдоль строя, смотрел зло, будто принюхивался. Сначала могло показаться, что он лишь играет роль грубого киногероя с похмелья, но очень быстро стало ясно: все по-настоящему. Посыпались плашной матом угрозы, но он объяснил, что мы скот, что никаких прав у нас нет, есть только приказ командира. Думать за нас будет он.
Я стоял в строю и думал, что через это прошли тысячи, пройдет и он, Виктор Беленко. Главное — дотянуть до полетов, все изменится, когда мы поднимемся в небе. Но до неба было далеко. Нас перевели на другую базу, и следующие пятнадцать месяцев стали сплошным учебным марафоном. С утра до вечера: математика, физика, электроника, тактика, навигация, аэродинамика, политика, уставы. Подъем ранний, занятия до половины восьмого вечера.
Даже воскресенье начиналось с уборки, а затем обязательно политбеседа. Как-то в училище приехало телевидение снимать передачу о буднях. Через несколько дней меня вызвал начальник школы. Меня выбрали для съемок по успеваемости и внешнему виду. Потом передачу показали по местному ТВ, и я на время стал местной звездой.
Через полтора года нам дали первый отпуск. Друзья звали в Москву, Калининград, Киев, но я поехал домой, в Рубцовск; чувствовал долг перед семьей. Я появился в новой голубой форме, подтянутый. Видел, как отец и мачеха осмотрят меня с гордостью. Они тут же собрали гостей: фронтового друга, какого-то парторга, еще людей. Разговор по душам не получился; мы были чужими.
Уже на третий день я сбежал под предлогом дел. В Омске я встретил Юрия Суханова, когда-то сильного боксера, почти кандидата в олимпийскую сборную, теперь — лишний вес, усталость, потухший взгляд. Он рассказал, как из-за зрения вылетел из авиации, как не смог вернуться в бокс. Он пригласил меня домой: маленькая забитая комната, общая кухня в конце коридора, тараканы в ведре.
Мы сели, достали бутылку хлеба по горсти, консервы, картошку. Я много рассказал про училище, нарочно подчеркивая минусы: дисциплина, муштра, деспоты-командиры, ограничения. Юра слушал молча. В конце он тихо сказал: «Тяжело у вас, да. Но я бы все отдал, чтобы быть на твоем месте». Я понял, сколько стоит мой шанс в глазах человека, у которого его забрали.
Когда вернулся в Армавир, началась эпидемия холеры; нас закрыли на базе. Военные врачи уверяли, что лучшее средство — водка с чесноком. За холерой пришел очередной заморский грипп; нас держали на базе осень и зиму. Я задыхался от бездействия. Нам снова и снова рассказывали об ужасах американского империализма и преследованиях коммунистов.
Я не мог не думать: если их там так давят, почему их партия вообще существует? Почему их лидеров показывают всему миру? А на тактических занятиях США были главным врагом. Преподаватель, служивший в Корее и работавший во Вьетнаме, честно говорил о высоком уровне американской авиации. Он признавал: их летчики — профессионалы, смелые, умеют учиться, не уходят от боя.
Однажды один курсант спросил: «Почему они такие хорошие летчики при их нелюдящей системе?» Ответ был простой: «Им платят огромные деньги. За деньги готовы на все». Я поймал себя на мысли: сколько же надо платить человеку, чтобы он шел на смерть добровольно? Позже, в учебном полку МиГ-17 под Тихорецком, мы жили уже почти как настоящие летчики. Ранние подъемы, два-три вылета, занятия, иногда наряды в колхозе, иногда увольнительные. Кормили, по сравнению с гражданскими, шикарно.
Мне повезло с инструктором; я летал на МиГ-17, легком, маневренном, на нем было счастьем летать. Но война во Вьетнаме показала неприятную правду. На малых высотах он еще мог тягаться с американским F-4, а выше — уже нет. Раз в месяц-полтора приходили секретные сводки разведки: толстые папки, описания новейших американских самолетов, характеристики, сильные и слабые стороны, сколько выпущено, где стоят.
Обычно я листал их без особого интереса, но однажды, читая про новый F-14, споткнулся глазами о цифру: радар — 300 километров, автоматическая система управления огнем, одновременный пуск шести ракет по шести целям на дистанции около 130 километров. Скорость — примерно четыре скорости звука. Я перечитал еще раз. У нас, если радар вообще работает, максимум 80 километров, ракеты — 30 километров, и то не всегда.
И в голове появилась простая страшная мысль: как мы можем противостоять F-14? Он собьет нас еще до того, как мы его увидим. На следующем занятии я спросил об этом преподавателя. Он по учебнику ответил: «У каждого самолета есть слабости. При численном превосходстве можно атаковать F-14». Я слушал и думал: да это же смех.
Преподаватель по конструкции современных самолетов признался прямо: равного F-14 у нас нет. Где-то под грифом «совершенно секретно» якобы создают истребитель-конкурент. Но это «когда-нибудь», а летать и воевать нужно было уже. Потом я прочитал материалы по F-15 и бомбардировщику B-1; стало еще страшнее. F-15 — почти три скорости звука, быстрый набор высоты до 20 тысяч метров.
Уверенный полет там, где наша машина уже сыпалась от нагрузок. B-1 выглядел вообще как оружие из будущего. Ракеты с огромной дальностью и обходом радаров, ядерное вооружение, полет у самой земли вне зоны ПВО. А затем рывок свыше 2250 километров в час, сбросить бомбы и уйти безнаказанно. Нам честно говорили: на данный момент у Советского Союза нет ни практически, ни даже теоретически средств надежной защиты от B-1, если его характеристики верны.
А потом добавляли успокаивающее: «На любое наступательное оружие рано или поздно находится защита. Временные трудности, мол». Расслоение ощущений: нас перегоняют, а мы делаем вид, что все под контролем. В июле 1971 года Беленко сдал последний летный экзамен, получил высокую оценку и благодарность начальника училища. Из 360 курсантов 258, включая его, отправились в Армавир на госэкзамены.
Четыре года строевой, полетных занятий, тренажеров и полетов, и он наконец стал тем, кем мечтал быть с детства. Офицером-летчиком. Он гордился собой. Отношение к нам изменилось сразу. Вчерашних курсантов стали звать товарищ лейтенант, приглашали за стол, советоваться. И на практике увидел, что значит офицерское звание в советской авиации и какие дает привилегии.
Обычно врач или научный сотрудник получал 120–130 рублей, учитель — столько же. Мой оклад — 300. Люди ждали квартиру по 7–8 лет, иногда без водопровода. Мне, как летчику, сразу полагалась квартира с удобствами. Пока другие стояли в очередях за мясом, у нас было стабильное четырехразовое питание. Вместо двух недель отпуска — 45, плюс скидки на билеты, пенсия в 45 лет.
Я однажды поймал себя на мысли: система, которая с детства твердит о равенстве, на самом деле жестко делит людей на касты. И я оказался в правильной касте. Замполит любил повторять, что женатый офицер выглядит солиднее; это полезно для карьеры и для устойчивости. Большинство наших почти сразу же женились, и я тоже. В конце августа, на свадьбе у друга, я встретил Людмилу.
Я — деревенский парень, прошедший явную школу выживания, живший книгами, спортом и небом. Она — единственная дочь обеспеченных родителей, привыкшая к уюту, красивым вещам и развлечениям. Ей были чужды мои книги, спорт, романтика полетов. Но тогда это не имело значения. Мы быстро увлеклись друг другом и после нескольких встреч решили пожениться.
Я мечтал стать летчиком-испытателем. Вся карьерная лестница в голове была простой: сначала МиГ-17, потом МиГ-23, а там, если повезет, МиГ-25. Единственный наш самолет, хоть как-то тянущийся за американцами. Поэтому назначение инструктором на МиГ-17 я воспринял как удар. Инструктор — значит, годами гонять курсантов по кругу на одном и том же самолете, пока другие осваивают новое оружие. Рост почти обрубили.
Я пошел к начальнику школы, попросил другое назначение. «Вам оказана честь», — холодно сказал он. «Лучших выбирают в инструкторы». «Но я не хочу быть инструктором». «ВВС — не бордель, где каждый делает, что хочет», — отрезал начальник. «Вы будете там, где нужны Родине».
Осенними, декабрьскими вечерами я сел в поезд до Сальска. Но вместо службы — городок на 60 тысяч, вокруг степь. Поезд шел с бесконечными остановками и прибыл к двум ночи. Под ливнем я дошел до единственной гостиницы: мест нет. До базы 8 километров, транспорта тоже нет. Вернулся на вокзал.
В зале ожидания на полу и лавках спали колхозники, бродяги, грязные дети. На рассвете милиционер остановил грузовик, приказал шоферу отвезти меня на базу. Настроение немного поправилось, когда нам выдали ключи от квартиры в новом доме. Одно дело — по штату положено, другое — держать ключ в руках. И фарса закончилась, как только я открыл дверь.
Стены и доски пола уже вспучились, штукатурка осыпалась, стекла на кухне выбиты, воды нет, туалет не работает. Мы, несколько офицеров, отправились к коменданту. Тот спокойно сообщил: дом приняла комиссия нашего полка. После выяснилось: никто из них внутрь даже не заходил, акт подписали в ресторане. Тем временем я учил педагогику, методику, ходил на партийные занятия.
По выходным летал к Людмиле в Армавир. Днем ремонтировал квартиру; к Новому году квартира немного стала похожа на жилье. А потом, среди ночи, дом тряхнуло, раздался громкий треск. Встав, я увидел зияющую дыру в стене, сквозь которую была видна улица. Здание буквально лопнуло. Его, конечно, отремонтировали, как могли, но лучше как будто бы не стало.
И все равно это была моя квартира. Я хотел успеть привести ее в порядок к приезду Людмилы, которая заканчивала медучилище. Наш старший по подготовке, подполковник с 20-летним стажем, который ждал пенсии, любил учить жизни. Его фраза врезалась в память: «Чтобы преуспеть, бери пример с собаки: знаю, где лаять, а где лезать». Когда приступил к работе инструктора, вели ускоренную программу подготовки.
В хорошую погоду полеты шли с утра до вечера. Я отвечал не только за летную подготовку, но и за быт, дисциплину, политику. На каждом шаге — доклад замполиту, желательно письменный. Домой я попадал к половине восьмого и валился спать. Однажды вечером меня вызвал замполит. Отдельной проблемой был бортинженер на МиГ-16, старше меня, 22 года службы.
Он воровал спирт, пил, продавал его. Официально спирт шел на систему МиГ-17. Его официально звали «белым золотом»; его пили все, но этот беспробудный пьяница скандалил. Его приводили в пример как позор полка. Я пытался воздействовать, уговаривал, грозил, просил — без толку. В итоге выговор получил именно я: не справился с воспитанием.
Тем временем уровень подготовки падал. Я, будучи курсантом, налетал 300 часов. Новые выпускники получали уже 200, и то не всегда реальных; часть просто приписывали. Дома тоже нарастало напряжение. Воскресенье, когда я мечтал поспать, для Людмилы было пыткой. Она ненавидела Сальск, гарнизон, роль жены военного.
Я просил потерпеть: добьюсь перевода поближе к большому городу. Ее раздражение только росло. Деньги стали постоянной темой скандала. Формально доход был неплохой, мои 365, но она часто летала к родителям в Магадан, много тратила, денег хронически не хватало. Я старался оправдать ее, надеялся, что она повзрослеет. Не повзрослела.
Когда она, наконец, накопила на нашу поездку в Ленинград, за неделю до отпуска выяснилось, что Людмила потратила большую часть суммы на кольцо за 140 рублей. Я сорвался. Она холодно заявила, что подаст на развод и уедет к родителям. Я убеждал ее не спешить, говорил о кризисах, через которые проходят пары. Какое-то время наступила тишина.
В январе 1973 года родился наш сын Дима. Я был искренне счастлив. Надеялся, что ребенок нас сблизит, но ритм жизни не изменился. Я пропадал на базе по 12–14 часов, видел сына урывками. Отношения с Людмилой превратились в холодное молчаливое соседство. На базе все шло по плану: полеты, занятия, политинформация.
Тогда же я услышал, как один пилот угнал Ан-2 и попытался уйти в Турцию. Его перехватили над Черным морем. Я вдруг подумал: если бы я был на МиГ-25 и с полным запасом топлива, меня бы не догнали. Эта мысль показалась мне чудовищной, предательской. Я пообещал себе никогда больше о таком не думать.
***
К 1975 году Виктор Беленко подал рапорт о переводе в эскадрилью МиГ-25. Командир отговаривал его, но рапорт дошел до начальника училища, генерал-майора Голодникова. Тот по-отечески уговаривал Беленко остаться инструктором, обещал решить квартирный вопрос, но Виктор ответил, что принесет больше пользы в боевой части. Тон сразу изменился. «Не советую портить со мной отношения», — сказал генерал и объявил вопрос закрытым.
Тогда Беленко заявил, что имеет право обратиться к министру обороны и рассказать о гибели лейтенанта Любаева и его курсанта Алипова, актах комиссии, а также о полковниках, которые гнали спирт в сторону. Генерал вспыхнул, объявил, что это шантаж, вызвал начальника госпиталя. Тот смотрел Беленко совсем недавно, но теперь его попросили проверить психическое состояние. Так за один разговор Виктор оказался в психиатрическом отделении; его пытались запугать и сломать.
***
Я понял: больше ни резкого слова, ни лишнего жеста. Любую эмоцию могут записать в отклонение. Через три дня Маленков поговорил по-человечески:
— Я, как отец, верю тебе, но просил не плевать против ветра. Обещаю договориться с генералом, списать все на переутомление. Нужно лишь признать, что ты был не прав.
Я отказался солгать. Его лицо потемнело.
— Тогда придется отправить тебя на психиатрический осмотр.
В Ставропольском институте психиатрии врач долго расспрашивал меня и в конце спросил:
— Чего ты хочешь?
— Летать на истребителе, расти как профессионал», — ответил я.
На прощание он пожал руку:
— Не беспокойтесь, все обойдется.
Так и вышло: в бумагах о психушке не осталось ни строки. Меня назначили в эскадрилью МиГ-25 на Дальний Восток.
В те времена американский SR-71 летал у самой границы. Фотографировал нашу территорию и играл с нами, как кошка с мышью. Мы не могли его догнать. Lockheed SR-71 Blackbird — это американский разведывательный самолет, который сделали в 60-е годы, чтобы быстро и незаметно пролетать над территорией противника и собирать информацию. Он мог разгоняться более чем до трех скоростей звука, примерно до 3400 километров в час, и летать на высоте около 25 километров, то есть гораздо выше обычных пассажирских лайнеров.
Благодаря этому его почти невозможно было догнать или сбить. Самолет был довольно крупным: длина около 33 метров, размах крыла почти 17 метров, а максимальный вес при взлете доходил до 78 тонн. Два мощных реактивных двигателя позволяли долго держать скорость около 3 махов. Корпус делали в основном из титана, а особая черная окраска и покрытия помогали уменьшить нагрев и сделать машину менее заметной для радаров. За что его прозвали «Черный дрозд»?
На борту работали два человека: летчик и оператор разведывательной аппаратуры. Они занимались фото- и радиотехнической разведкой, летая настолько высоко и быстро, что большинство стремительных ракет того времени просто не успевали их перехватить. На этом фоне рушилась и моя семья. Людмила решила уйти, забрать сына и уехать в Магадан. Просила меня не появляться, чтобы не травмировать ребенка.
Я понял: для нее все давно кончено. Последний удар нанесла смерть в моем полку. Двое солдат застрелили офицера и двух сослуживцев, попытались сбежать к морю, чтобы уйти в Японию. Их убили при задержании. Потом началась череда катастроф: самолет, разбившийся при посадке. Другой МиГ, вылетевший за полосу, врезался в автобус и убил детей и взрослых.
В ту ночь я бродил по аэродрому и понял: точка невозврата пройдена. Я больше не верю в систему, ее ложь и в будущее. Внутри семьи, фактически, нет, близких почти не осталось. Тогда родилась мысль, которую сначала сам счел безумием. Бежать на МиГ-25. Увезти на Запад секреты самолета, которые нам подавали как вершину военной мощи. Это должен был стать удар по системе. Мое личное «нет».
Тут хочется немного прокомментировать. Я как-то уже рассказывал у себя на канале про Юрия Ветохина и Станислава Курилова. Они тоже сбежали из Советского Союза, но это были не военные. Они, по сути, просто забрали свое тело, как говорил Ветохин. Решили, что имеют право распоряжаться собственной жизнью и свободой. А здесь уже совсем другая история. Тут, по ощущениям, готовилось конкретное поражение для страны.
Я перечитал комментарии практически под всеми видео на эту тему и до сих пор почти везде люди пишут одно и то же: «Он удача, предатель». Но смотрим дальше. Я приступил к подготовке. В летный блокнот, который мы имели права носить с собой, мелким почерком записывал все, что знал о МиГ-25 и других машинах. Характеристики, системы, вооружение, эксплуатацию. Это была моя тихая война.
Я выбрал аэродром Чугуевка. Рассчитал радиус полета без дозаправки и понял, что шансов не много, но они есть. Требовались две вещи: идеальная погода и полный бак, как при боевом вылете. Тогда можно будет уйти. Я не знал ни английского, ни японского, поэтому написал короткую записку по-русски и по-английски со словарем. Смысл был прост: немедленно свяжите меня с американской разведкой, спрячьте самолет, поставьте охрану, никого к нему не подпускайте.
Оставалось дождаться нужного дня, сесть в МиГ-25 и попытаться вырваться отсюда. И впервые за многие годы у меня появилась настоящая цель. Просыпаться с восходом солнца я стал за месяц до того дня. Каждый раз, как только пробивался первый свет, я ловил себя на мысли: может быть, это он, тот самый день. Шестого сентября 1976 года началось также.
Небо над тайгой было чистым, вдоль побережья Тихого океана стояла погода, о которой мы, летчики, обычно говорим: «летная сказка». Для других это был просто удачный день для полетов. Для меня — день, когда либо погибну, либо начну новую жизнь. Мне было 29 лет, я уже привык смотреть смерти в лицо. На тренировках, на МиГах я столько раз проходил на волосок от катастрофы, столько видел, как парни исчезают за доли секунды, что сама идея смерти стала чем-то вроде профессионального риска.
Страха умереть в тот день у меня не было; гораздо сложнее было другое — сделать то, что я задумал. Я лежал, смотрел на жену и трехлетнего сына; они спали у окна, свернувшись под одеялом. Сознание, что, возможно, я вижу их в последний раз, нервировало душу так, как не должно было бы. Мы с женой уже почти разошлись, вдруг очень остро захотел взять сына на руки. Просто прижать к себе, запомнить его тепло. Стоп. Не делай этого, он может проснуться и заплакать.
Я никогда не беру его на руки в это время. Если сейчас вдруг начну, это будет прощание. Лишнее движение, все может пойти не так. И аккуратно выбрался из постели, стараясь не разбудить их. Быстро надел рубашку, брюки, ботинки. В соседней комнате спала еще одна семья; типичный офицерский барак, любой шорох кому-то помешает. Из старого, затертого англо-русского словаря я вынул тонкую сложенную бумажку.
Я сложил ее вчетверо и сунул в карман. Во дворе, на влажной земле, я отжался раз двадцать, повис на толстом суку дерева, сделал несколько подтягиваний, потом трусцой побежал по грязным улицам Чугуевки к автобусной остановке. До нее было примерно полтора километра. Я бежал, перепрыгивая через лужи; со стороны, наверное, выглядел тем самым строителем коммунизма. Около семи утра доехал до штаба 513-го истребительного полка ПВО.
В офицерской столовой все как обычно: старались сделать прилично. Чисто, белые скатерти на столах, за каждым по четыре человека. Молодые симпатичные официантки создавали иллюзию уюта. Я сел на свое привычное место, рядом с командиром нашей эскадрильи; я был его заместителем, мы всегда сидели за одним столом. И почти всегда к этому моменту у него уже было испорчено настроение. Командир полка любил начинать обходы столов, чтобы найти нарушителей и устроить разнос.
Для него это было первое серьезное назначение, а часть досталась тяжелая. Он не мог контролировать все, но очень старался. Орал, угрожал, стыдил при всех офицеров и гражданских. «Доброе утро, Геннадий Петрович», — поздоровался я, как всегда. «Считаю, что утро доброе». Он даже не поднял головы. «Ты знаешь, что я уже с утра получил нагоняй? Не слышал? Солдаты отказались от завтрака, швырнули еду повару в лицо, один еще и врезал ему в ухо».
«А вы бы видели, что им дают», — спросил я. «Я? Нет. Я тоже. Думаю, если свинью из хорошего колхоза завести в солдатскую столовую, она эту баланду даже нюхать не станет». Он усмехнулся. «Ты прав, но я тут ничего изменить не могу». В восемь часов нас построили перед штабом, на асфальтированной площади, как на параде. В первом ряду пилоты, за ними техники, потом сержанты, солдаты.
Командир полка сделал шаг вперед и заорал своим обычным парадным голосом. Он говорил все то, что мы слышали сотни раз. «Сегодня важный полет и стрельбы по ракетам. Каждый отвечает за все. Американцы не дремлют, китайцы в одном переходе от нас. Самолеты и горючее, ракеты стоят огромных денег, а правительство не дойная корова, поэтому повторять такие учения часто нельзя. Надо выполнить задачу сегодня».
Потом объявил субботник на следующей неделе: работать будут все, офицеры и солдаты. Каждая эскадрилья должна будет притащить дерн и уложить его над бункерами, чтобы сверху все выглядело как обычная зеленая поляна. Маскировка от американских спутников. Мы переглядывались сонно: про наш аэродром знают давно, но кто тут спрашивает логику? После команды «разойтись» я пошел в раздевалку, переоделся в ХБ, темно-синий летный комбинезон. Новый положен только через пять месяцев, поэтому этот берем.
Дежурный офицер открыл сейф и выдал Виктору Беленко под расписку автоматический пистолет и две обоймы по семь патронов. Пистолет и НЗ (неприкосновенный запас) выдавали перед полетом на случай аварии: сигнальные ракеты, спички, удочка, средство от укусов, немного еды или лекарства. Такая практика появилась у летчиков после того, как один пилот катапультировался где-то в глухой тайге и погиб от голода и лишений. Охотники нашли его останки, а не винтовку, много месяцев спустя. Последняя запись в дневнике была короткой и горькой: «Спасибо родной партии за заботу».
После другого случая, когда один из пилотов застрелил жену, застав ее с любовником, пистолеты стали выдавать только непосредственно перед полетом. И теперь Виктор получал оружие именно по этим новым правилам. Сегодня часть пилотов шла на стрельбу по ракетам на полигон, нашей эскадрилье — на перехват и принуждение условных нарушителей к посадке. Я стоял, слушал командира, кивал в нужных местах, но снова прокручивал в голове свой план. Предполетным осмотром я никогда особо не нервничал.
Официально за пять дней до полетов нам запрещалось спать, но это распоряжение никто всерьез не воспринимал. Врач просто прикрывал ребят: легкое воспаление уха, насморк, температура — и ты на сутки отстранен. От медпункта я вернулся к ангарам. Пилоты из грудившейся толпы ждали метеосводку и шутили про предстоящий субботник: как мы будем маскировать бетонные бульки свежим дерном. Ко мне подошел Володин, молодой лейтенант КГБ, прикомандированный к нашему полку.
Разговаривал он всегда вежливо, но по сути только и делал, что нюхал вокруг. «Доброе утро, Виктор Иванович. Как дела?» «Все в порядке», — ответил я. «А Людмила, Дима, как они?» «Прекрасно». «Какие новости?» «Солдаты сегодня снова отказались от завтрака», — сказал я. «Знаю. Как думаете, в чем причина?» «Владимир Степанович, вы не хуже меня знаете, в чем тут дело». Он чуть улыбнулся. «Все же хочу услышать именно ваше мнение. Зайдите ко мне после полета, надо поговорить».
Он любил, чтобы все заходили и делились, но это приглашение врезалось мне в память. Почему именно сегодня? Почему сейчас? На грязь метеоролог зачитал сводку: над районом учений на востоке ясное небо. Погода продержится до вечера. Но на юго-востоке, где в реальности должен был пройти мой маршрут, собирались облака, клонились к стороне и понизу. По сводкам, по всей области ясно. Какой там реально будет потолок?
Любой лишний вопрос об этом секторе может вызвать подозрение. Придется рисковать. На складе мне выдали шлем, кислородную маску, перчатки. «Товарищ лейтенант, вы забыли спасательный жилет!» — крикнул мне сержант. «Спасибо, сержант», — ответил я. «Сегодня на МиГ-25 летать не буду». С этими словами я пошел к своему самолету.
На поле крылом стояли МиГи-25. Пустой он весил более 20 тонн, а взлетная масса доходила до 40. Двойной хвостовой стабилизатор, широкие короткие стреловидные крылья, два огромных двигателя, длинный, словно ракета, нос. Каждый раз, глядя на этот самолет, Виктор Беленко видел не просто боевую машину, а огромную стальную птицу. МиГ-25 был одной из главных тайн ПВО, модель № 84. Его рекорды скорости, высоты, недосягаемость для американских «Фантомов» сделали его на Западе символом советской угрозы.
А в Советском Союзе к нему относились почти как к святыне. Летать на нем позволяли только избранным; Виктор входил в их число. Вокруг самолета постоянно работала целая армия людей: приезжали автоцистерны с керосином и спиртом, меняли кислородные баллоны, проверяли вооружение и электротехнику. Инженеры и механики ползали под фюзеляжем, тщательно осматривая каждую деталь, пока Беленко готовился к очередному полету. По другой информации, в этот день в их часть прилетел маршал авиации Савицкий.
По плану, учебные МиГи заправляли лишь на 80%, но Беленко якобы заявил о неисправности самолета и получил другой, полностью заправленный и готовый к боевому вылету. Я вместе с бортинженером поднялся по лестнице в кабину. Мы проверили герметизацию; внутри все было окрашено в характерный зеленый цвет. Конструкторы считали, что он успокаивает нервы. Кресло — одно из самых удобных, в которых мне приходилось сидеть.
На панели бросалась в глаза красная кнопка с надписью «Опасно». По инструкции, ее нужно было нажать перед катапультированием на чужой территории или при вынужденной посадке за пределами Советского Союза. Официально — чтобы уничтожить секретную аппаратуру. Неформально мы все понимали: этот взрыв может быть рассчитан и на нас самих. Я нажал кнопку связи с вышкой. «Говорит 068, прошу разрешение на запуск двигателей».
«Номер 068, запуск разрешается», — ответили мне. «Вас понял, выполняю». Я помахал бортинженеру, который уже убирал лестницу, дал наземной бригаде знаки: снять чехлы с двигателей, проверить гидравлику. Потянул на себя рычаг. Сперва шорох, потом нарастающий рев, который обычно либо пугает, либо, как в моем случае, наоборот, собирает в одну точку все сознание. «Разрешите руление на взлет», — передал я.
«068, руление разрешаю». Я вывел МиГ на битумку, перед полосой остановился. Впереди уже стояли четыре машины, дожидались зеленого сигнала. Оставалось только ждать своей очереди. Один за другим МиГи отрывались от земли и уходили вверх. Когда подошла моя очередь, я на секунду замешкался. Хотелось еще раз посмотреть на землю.
Я любил эти леса, поля, эту странную смесь красоты и грусти. В 12:50 я получил разрешение на взлет, отпустил тормоза. МиГ рванул вперед, и через несколько секунд земля ушла вниз. Еще на небольшой высоте я выключил форсаж; нужно было экономить горючее, его и так было впритык. Я летел медленнее обычного, до тренировочной зоны добирался пять минут вместо четырех.
Сделал по заданию широкий разворот на 360 градусов. Стрелка компаса медленно ползла, и передо мной возникла невидимая линия — точка невозврата. Сейчас я мог завершить круг, следовать маршруту и вернуться на базу, как будто ничего не было. Или взять курс на восток и тем самым навсегда покинуть Родину. Вернуться еще можно, никто ничего не заметит. Но внутреннее решение было принято давно, и отказаться от него я уже не мог.
Я мягко повернул самолет на юго-восток. Начиналась моя собственная, никем не утвержденная миссия. Теперь все внимание на радары. Я начал медленно снижать высоту с 8000 метров. На 6000 резко толкнул ручку вперед. Затем влево увел машину вниз, к земле. На 1000 метрах выровнял МиГ и пошел в горизонтальный полет.
Такого резкого броска вниз я не делал никогда и никогда не летал так низко на этой машине. МиГ-25 вообще не любит малые высоты. Уже на 3000 метров он теряет маневренность, становится жестким, непослушным. Я знал: на 300 метрах ракеты «земля-воздух» практически бессильны. Зная, что зенитки стоят на вершинах сопок, я надеялся, что эти вершины прикроют меня от большинства радаров. Я добавил газу.
МиГ вихрем пронесся над зеленой тайгой. Минуты две — и подо мной уже были японские воды. Я нажал аварийную кнопку подачи сигнала бедствия. Самолет стал выдавать непрерывные сигналы, как будто у него отказала система или загорелся двигатель. Через 40 секунд я выключил сигнал; пусть думают, что машина разбилась или рухнула в море. Потом я отключил радар и все лишнее электронное оборудование.
Любое излучение — это подсказка для тех, кто ищет тебя с земли или с моря. Наконец я выключил радиосвязь. Я не хотел слышать ни криков диспетчеров, ни приказов ПВО; все равно я не собирался им подчиняться. Весь мой мир сузился до нескольких стрелок и цифр. Я все прочитал заранее на бумаге, карандашом и таблицами. В кабине был бортовой компьютер, но в самые критические минуты жизни я всегда доверял только себе и своей интуиции.
Чтобы обмануть и береговые радары, и корабли-ракетоносцы, патрулирующие нашу восточную границу, я шел так низко, что дважды едва не задел рыболовецкие суда. Когда понял, что при таких волнах можно оказаться в воде, чуть поднял высоту. Погода начала быстро портиться, небо потемнело. Грозовой дождь хлестал по фюзеляжу так, что казалось, машину бьют палками. Управлять МиГом в таких условиях было тяжело, но я чувствовал: это еще не предел.
Хуже может стать в любой момент. На малой высоте топливо уходило гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Единственный выход — подняться хотя бы до 7000 метров и экономить горючее. Но наверху меня снова брали в прицел и радары, и ракеты. Я прикинул: лучше рискнуть погибнуть в воздухе, чем гарантированно умереть, утонув без топлива где-то посреди моря. Потянул ручку на себя, уводя машину в облака.
Они плотным слоем сомкнулись вокруг кабины, отрезав обзор. Я держал курс на юго-восток, на остров Хоккайдо, самый северный и ближайший японский остров. По моим расчетам, примерно к 13:20, через полчаса после взлета, я должен был войти в зону, где дежурят американские «Фантомы». Меня много лет учили избегать встречи с «Фантомами», если предстоит с ними бой. Сегодня я ждал их как ангелов-спасителей.
Весь мой план строился на том, что как только я пересеку границу Японии, их перехватчики поднимутся и выведут меня на посадку. Но был один страх: что японцы или американцы откроют огонь. У нас в ПВО по нарушителю стреляли без долгих разговоров; логично было предположить, что и у них есть подобные инструкции. По старой карте Японии я нашел единственный крупный военный аэродром в досягаемости — базу Читосэ на Хоккайдо. Японцы могли посадить меня и на другой аэродром, которого на нашей карте не было, но до Читосэ топлива могло хватить при одном условии.
Меня должны были быстро обнаружить и беспрепятственно туда провести. Проблема была в том, что мой радиопередатчик работал на столь узком диапазоне, что напрямую связаться ни с японской базой, ни с их самолетами я не мог. Выстрелил и молчи. Снижаясь, я несколько раз выскакивал из облаков в узкие голубые коридоры, но каждый раз через несколько секунд снова нырял в белую плотную кашу. Лично на высоте примерно 600 метров я наконец вышел в ясную зону.
Я сделал круг, потом еще один, пытаясь привлечь внимание перехватчиков. Но небо вокруг было пустым. Ни одного самолета. Где же эти «Фантомы»? Куда они, черт возьми, все подевались? Я ошибался, думая, что меня никто не видит. В это время и японские, и американские глаза в небе и на земле следили за каждым моим маневром, просто я этого не знал.
Советские радисты, как выяснилось позже, уже перехватывали японские радиопередачи на русском и английском. Они понимали, что речь идет обо мне, что мой МиГ идет на Японию. У меня не было ни секунды лишней на размышления о том, кто и как сейчас обсуждает мою судьбу. Я не думал ни о Москве, ни о Токио; страха тоже не чувствовал. Японцы, похоже, не собираются меня перехватывать. На них рассчитывать больше нельзя.
Весь риск теперь только на мне. Нужно решить, что делать дальше, и решить немедленно. Около 13:30 впереди показалась земля. По береговой линии я предположил, что это юго-восток Хоккайдо. Читосэ был где-то севернее. Указатель топлива показывал остаток на 16–18 минут полета. Если бы я точно знал курс, может, этого и хватило бы, но я шел наугад.
Впереди тянулись сопки. Чтобы их не перелететь, нужно было набрать высоту и снова нырнуть в облака. Никакой гарантии, что там вдруг окажется чистое небо, где я увижу полосу. Оставаться низко — значит рисковать врезаться в склон. Если бы я не ставил себе целью сохранить МиГ-25, все было бы просто: кружить над островом, пока не кончится горючее, и катапультироваться. Но сохранить самолет было для меня важнее собственной безопасности.
Один этот МиГ мог изменить баланс сил, и я это понимал. Пока оставался малейший шанс посадить его целым, я не собирался отступать. Я продолжал теневой уход на восток, обошел сопки с юга, затем повернул на север, в сторону Читосэ. Потом внизу раскинулась широкая равнина. В крайнем случае можно было сажать машину прямо на нее или на одну из шоссе, пересекающих остров.
В 13:42 в кабине вспыхнул красный сигнал: горючего осталось на 6 минут полета. Я щелкнул тумблером и выключил предупреждение. Я снова поднялся примерно до 9000 метров. Вскоре впереди блеснула вода — вулканический залив. Я пересек его, сделал правый поворот на 90 градусов и взял курс на север. Впереди вдруг выросла стена облаков. Я решил не менять высоты и просто нырнул в нее.
Надеялся, что участок небольшой, за ним снова будет чистое небо. Снижаться было опасно: чем ниже, тем быстрее таяло топливо. И тут в кабине раздался мягкий женский голос: «068, будьте осторожны, ваш запас горючего на исходе. Самолету грозит авария». Я даже вздрогнул. Я не знал, что в самолете установлен магнитофон с такими предупреждениями. Стрелка топлива медленно сползала к нулю. По моим прикидкам, у меня оставалось около двух минут полета.
У меня был только один выбор: садиться. Любой ценой попытаться не убить ни себя, ни этот самолет. Что ждало меня внизу, не знал никто. Я развернул МиГ-25 вниз, к земле, в никуда, в полную неизвестность. Я чувствовал, как машина теряет скорость, а шансы — время. Высота метр полсекунды вниз: 600, 500, 300 метров. Я заранее решил: ниже 150 не пойду, это было бы уже не риском, а чистым самоубийством.
На 250 метрах внезапно стало светло. Я вывалился из облаков, и прямо подо мной оказалась летная полоса. Но это был не военный аэродром, куда я целился, а гражданский аэропорт Хакодате, километров на 150–170 западнее. Взлетная полоса заметно короче тех, к которым я привык, но выбора у меня не было. Я развернулся примерно на 260 градусов и стал выстраивать заход.
И вот тут, буквально за одну секунду, мне пришлось принять решение, от которого зависели десятки жизней. Прямо с полосы взлетал Boeing 727 и начал набирать высоту. Лоб в лоб с ним. Указатель расхода топлива стоял на нуле. Беленко не знал, хватит ли еще горючего на повторный заход. Если горючее кончится, его 20-тонный самолет просто камнем рухнет на город и превратится в пылающую кучу металла.
Но если он продолжит снижение по прямой, столкнется с Боингом. Решение он принял за долю секунды. Вывел МиГ в предельно крутой вираж, насколько позволяла машина, освободил лайнеру путь, а затем, пикируя под острым углом, буквально влетел на глиссаду. И коснулся полосы на скорости около 360 км/ч. Тормозной парашют, педали тормоза — что есть силы.
Самолет затрясся, задрожал, как будто вот-вот развалится. Шины задымились, но полосу мы все равно проскочили. МиГ вылетел за северную кромку аэропорта, снес телеграфный столб, пропахал грунт и только метрах в трехстах за полосой наконец остановился. Почти уткнувшись в огромную металлическую антенну. Переднее колесо лопнуло, но в остальном машина выглядела целой. В баках оставалось горючего примерно на 30 секунд полета.
И я позволил себе ни радости, ни облегчения. Сейчас только задачи. Как можно быстрее выбраться из кабины, не дать никому подойти к самолету, найти американцев, действовать быстро. Сорвал кислородную маску, освободился от парашюта, отодвинул фонарь и вылез из кабины. МиГ стоял почти у шасси; к нему уже неслись машины. Люди выскакивали с фотоаппаратами.
Много лет мне вдалбливали: МиГ-25 — одна из главных государственных тайн. «Немедленно уберите фотоаппараты!» — орал я по-русски. «Самолет — государственная тайна, фотографировать запрещено! Прекратить!» До меня быстро дошло, что они меня просто не понимают. Тогда я выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Реакция была мгновенная: фотоаппараты исчезли.
К МиГу по очереди подкатила еще пара машин. Они остановились на безопасном расстоянии, чтобы я не достал пистолетом. Двое японцев стали медленно приближаться, размахивая белым флажком. Жестами показали: уберите оружие. Я вложил пистолет в кобуру. Только тогда один из них подошел достаточно близко, чтобы можно было говорить. Я спрыгнул с крыла.
«Du espiyon?» — спросил он. «Нет», — ответил я. Он махнул второму, невысокому пожилому японцу. Тот подошел и на ломаном русском сказал: «Пистолет, пожалуйста». Я протянул ему оружие, и он вежливо пожал руку. Я отдал нож из нагрудного кармана комбинезона. И с ним пожал, и не сделал глупость.
Меня повели к залу. Там все кипело, как в растревоженном улье. Все хотели увидеть и даже потрогать существо из другого мира, только что рухнувшее к ним из неба. Минут через десять здесь, после посадки в аэропорт, приехал человек, который свободно говорил по-русски. Он представился сотрудником министерства иностранных дел, но по манере, по глазам было ясно: разведчик.