Июньские сумерки в городе N ложились на заброшенное трамвайное депо густым сиреневым бархатом, какой бывает лишь на кулисах старых провинциальных театров. Остовы списанных вагонов, наполовину ушедшие в бурьян и крапиву, казались замершими в вечном поклоне левиафанами ушедшей эпохи. Тишина стояла монументальная, прерываемая лишь сухим металлическим стрекотом цикад.
На ржавой подножке вагона № 37, свесив крошечные ножки в идеально начищенных анатомических туфельках двадцать четвертого размера, сидела Александра Сергеевна Пушкина.
Заслуженный учитель РФ, чья голова с безупречным серебряным каре едва достигала отметки девяноста сантиметров от земли, казалась фарфоровой статуэткой, случайно забытой великаном на груде металлолома. Рядом, на рельсе, уныло сидел Пашка Уяров по прозвищу Кирпич – бывший двоечник, а ныне двадцатилетний безработный романтик, застигнутый ею за попыткой срезать медный кабель. Инструмент был конфискован, а Пашка приговорен к выслушиванию прекрасного.
– Посмотри на этот закат, Уяров, – тихо, с глубоким грудным трепетом произнесла Александра Сергеевна. Ее голос, бархатный и сильный, совершенно не вязался с двадцатипятикилограммовым телом. – Он багров, как мантия кардинала. В такие минуты обнажается истинная, сакральная плоть великой европейской литературы. О, Александр Дюма-отец! О, этот титан французского романтизма, соткавший из страданий и торжества справедливости бессмертное полотно – «Граф Монте-Кристо»! Это не просто роман, Паша. Это симфония человеческого духа, катарсис, возносящий нас над тленом бытия. Подумай, какая глубина: невинный юноша, брошенный в пучину замка Иф, восстает из мертвых, чтобы стать карающей десницей Господней. Какое величие замысла, какая хрустальная чистота праведного гнева! Я каждый раз плачу, Пашенька, когда Эдмон Дантес находит сокровища аббата Фариа и понимает, что отныне он – орудие высшего суда.
В этот момент из-под вагона с жутким писком выскочила жирная крыса и, мазнув хвостом по крошечному ботинку учительницы, скрылась в траве.
Александра Сергеевна даже не вздрогнула. Она плавно повернула голову, и ее огромные филологические глаза, в которых десятилетиями копилась мудрость поколений, сузились до лезвий.
– Пошла вон, тварь подвальная... – ровным тоном напутствовала она грызуна, а затем повернулась к Уярову. Энергия, хлынувшая из этого крошечного тела, мгновенно прижала Пашку к ржавому колесу. – Так вот, Кирпич. Давай снимем эти розовые сопли и признаем очевидное: Дюма написал величайший в истории гимн абсолютному, эталонному мудачеству, а его Дантес – это просто закомплексованный, мелочный психопат с безлимитным бюджетом.
Уяров икнул и замер.
– Ты только вдумайся в сюжет, если твои три извилины еще не окончательно заплыли пивом, – Александра Сергеевна аккуратно поправила кружевной воротничок, который на ней выглядел деталью кукольного гардероба. – Парень отсидел четырнадцать лет. Трагедия? Безусловно. Но вместо того, чтобы выйти на волю, накупить шлюх, построить приют для сирот и радоваться жизни в теплом климате, этот карлик духа (в отличие от меня, карлика физического) решает поиграть в бога. И ладно бы он просто прирезал Фернана или Данглара в темном переулке. Нет! Ему нужен перформанс. Ему нужен элитный, сука, театр.
Лилипутка спрыгнула с подножки. Уяров инстинктивно вжал голову в плечи: когда Пушкина расхаживала по шпалам, ее ментальный масштаб разрастался до размеров грозовой тучи, напрочь стирая дефицит роста.
– Давай препарируем его «гениальную» месть, – продолжала она, дирижируя невидимым оркестром. – Возьмем Данглара. Мужик стал банкиром, ворочает миллионами. Что делает наш великий «каратель»? Он скупает облигации, устраивает искусственный дефолт, рушит биржу и заставляет старика жрать копеечную курятину в пещере у бандитов за бешеные деньги. Уяров, это не божья кара. Это банальное, грязное рейдерство и экономический терроризм. Или Фернан. Тот вообще застрелился, потому что Монте-Кристо вытащил на свет божий его старые косяки в Янине и довел его сына до дуэли. На хрена? Твои враги уже старые пердуны, они одной ногой в могиле! Но Эдмончику мало. Ему нужно уничтожить их детей, жен, слуг, домашних животных.
Александра Сергеевна остановилась, задрав подбородок и глядя на Кирпича снизу вверх, но так, словно смотрела на него с вершины Эйфелевой башни.
– А Мерседес? О, как наш граф исходил на говно, что она его не дождалась! Четырнадцать лет, Паша! Женщина детородного возраста в девятнадцатом веке должна была четырнадцать лет сидеть у окна и ждать чувака, который бесследно исчез без права переписки? Да у нее гормоны, у нее элементарный инстинкт выживания! Она вышла замуж, чтобы не сдохнуть с голоду. И в чем ее вина? В том, что она не стала святой великомученицей ради матроса, у которого из достоинств были только крепкие узлы и наивная морда? И как он ей мстит? Разоряет ее мужа, оставляет бабу без копейки, ломает жизнь ее сыну Альберу, а сам уплывает на яхте в закат с несовершеннолетней гречанкой Гайде, которую он – на минуточку! – официально купил на невольничьем рынке! Это что, сука, торжество правосудия? Это катарсис?! Это кризис среднего возраста у богатого папика, отягощенный тяжелой формой паранойи!
Учительница тяжело вздохнула, достала из крошечного ридикюля белоснежный батистовый платок и изящно промокнула лоб.
– Дюма показал нам страшную вещь, которую тупые обыватели принимают за романтику, – резюмировала она, пряча платок. – Он показал, что если дать нищему, обиженному жизнью дураку бесконечные деньги, он не станет счастливым. Он потратит всю оставшуюся жизнь на то, чтобы насрать на коврик всем, кто косо на него посмотрел двадцать лет назад. Дантес профукал свой второй шанс. Он остался в той же камере замка Иф, только стены теперь были из золота, а вместо аббата Фариа у него на побегушках был немой нубиец. Тьфу. Дешевый балаган под соусом ницшеанства.
Она подошла к Пашке, который сидел, боясь шелохнуться. Александра Сергеевна легко, почти невесомо похлопала его по колену своей крошечной ладонью.
– Вот так-то, Уяров. Мир циничен, люди – эгоистичные твари, а классика прекрасна тем, что анатомически точно это фиксирует. А теперь верни кабель на место, и чтобы я тебя в этом депо больше не видела. Завтра жду тебя в библиотеке. Будем читать «Муму». Я объясню тебе, почему Герасим – латентный абьюзер и истинный виновник домашнего насилия. Марш отсюда.
Пашка Уяров вскочил, схватил кабель и припустил по шпалам так, словно за ним гнался сам граф Монте-Кристо с топором. Александра Сергеевна посмотрела ему вслед, грустно улыбнулась обломку заката и, тихо напевая под нос мотив из оперы Верди, медленно пошла прочь между ржавых вагонов, оставаясь бесконечно великой в своем крошечном, безупречном теле.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях циничной училки.