Труп горит медленно. Трескается череп крестообразно, сгорают конечности. Горит скелет туловища. Трупы, сильно пропитанные лекарствами, горят дольше. Не болевшие люди горят дольше болевших. Мужчины требуют для сжигания больше времени — минут на двадцать, — чем женщины.
У подъезда стоит катафалк. У катафалка две старушки.
— Пришла поглядеть... Помирать скоро. Как оно там сжигают? Не пускают чужих-то, посторонних, внутрь! Поглядеть хочется. Вы там были, гражданочка?
Гражданка, выходящая из главного подъезда, держит в руках небольшую запаянную урну. В ней полтора килограмма белых мелких костей.
— Вы внутри были? — всё настойчивее спрашивает старуха. — Как оно там? Верно ли, что покойник в печи прыгает?
Ровно сто лет назад возле Донского монастыря разгорелись работы, которые должны были дать старт разгореться новой моде сжигать людей, вместо того, чтобы закапывать их в землю. Перестраивали Храм Серафима Саровского.
Перестраивали под крематорий и колумбарий. И в этом не было что-то такого дьявольского, ведь история этого Храма подразумевала создание в нижней церкви, фактически в подвале Храма целый город мёртвых.
В начале XX века Российская империя переживала необычный духовный подъём. В 1903 году по настоянию Николая II состоялась канонизация преподобного Серафима Саровского. Это было событие государственного масштаба. Страна буквально заболела именем нового святого. В его честь закладывались храмы, открывались часовни, создавались монастырские подворья. Москва не стала исключением.
Именно тогда духовенство Донского монастыря принимает решение построить на территории Нового Донского кладбища большой храм-усыпальницу. Но не просто так, а с умыслом.
В Храме должны были появиться семейные склепы известных московских фамилий и это был чисто коммерческий проект.
Закладка состоялась в 1904 году. Проект Храма выполнил архитектор Иван Кузнецов — один из крупнейших мастеров русского модерна и неорусского стиля.
Он задумал не просто кладбищенский храм, а целый мемориальный комплекс. В здании предусматривались многочисленные семейные усыпальницы, нижняя церковь, просторный верхний храм, высокая колокольня, боковые приделы, богатый керамический иконостас, выполненный на фабрике Кузнецова.
Строительство оказалось долгим. Денег постоянно не хватало. Средства собирали купцы, дворяне, родственники тех, кто приобретал места в будущих склепах. Пока возводились стены, Россия уже входила в совершенно другую эпоху — революции, войны, кризисы.
Лишь весной 1914 года храм был торжественно освящён во имя преподобного Серафима Саровского и благоверной княгини Анны Кашинской. Это был практически новый храм — ему предстояло прожить церковной жизнью всего несколько лет.
После Октябрьской революции монастырь постепенно лишался имущества. Формально богослужения ещё продолжались, но государственная политика быстро менялась. Власть искала новые символы новой эпохи. Даже смерть должна была стать советской. В Европе кремация уже набирала популярность. Большевики увидели в ней не просто санитарную процедуру, а настоящий идеологический инструмент. Земля под кладбища экономится. Религиозные обряды исчезают. Вместо православного отпевания и ожидания Страшного суда — техническая переработка тела с гражданской церимонией. Новый советский обряд. Именно поэтому в середине 1920-х годов принимается решение открыть в Москве первый полноценный крематорий.
Проекта было три, основным был проект Мельникова, но выиграл битву менее именитый и практичный Осипов. И работа закипела как раз сто лет назад, а уже в начале 1927 года прошла первая кремация и газеты с журналами запестрели подобными условно хвалебными статьями.
В большом зале, под пальмами, — гражданская или религиозная панихида.
— Следующий!
Триста рабочих провожают умершего товарища. Речи, оркестр. Но вот панихида окончена. Крышку гроба снимают. Близкие прощаются с усопшим. Короткий звонок — и гроб очень медленно опускается вниз. Только двое из близких могут сойти вниз, в «рабочее помещение», где происходит сам процесс сжигания.
Ряд помещений необычайной чистоты. Изоляционные камеры для умерших от сапа, лёгочной чумы и сибирской язвы. Небольшая прозекторская — на случай вскрытия. Кремационное отделение. Гроб на рельсах. Венки снимаются и будут отданы родственникам. Номерок из огнеупорного кирпича кладётся на гроб. С этим номерком гроб медленно вводится в печь. Этот номерок извлекается затем вместе с останками сожжённого, благодаря чему избегается возможность смешения останков разных лиц.
Гроб въезжает по рельсам в печь. Он мгновенно охватывается пламенем. Гроб из лёгкой фанеры. Железные дверцы печи захлопываются заслоном. Вы подходите к печи вплотную. Там, за этими кафелями, — от 850 до 1100 градусов выше нуля. А здесь вы стоите рядом с огненной стихией и почти не чувствуете жары...
Вот небольшой глазок из слюды. Взглянем. Медленно и равномерно горит труп. Гроб сгорел уже давно. Его газообразные остатки давно выведены наружу. В общем, шесть пудов кокса дают полтора килограмма костей.
Конец первой части.