Егор Савельевич доживал девятый десяток. Жил один. Изба стояла на отшибе — последний дом у околицы, за которым начинался лес. Дальше — только река, да и та пряталась за соснами, под обрывом, будто специально ушла подальше от людей.
Дом был старый, но крепкий. Ещё довоенной стройки — отец Савельича рубил. Брёвна лиственничные, от времени почерневшие, как дублёная кожа. Крыша крыта шифером ещё при Хрущёве. Окна маленькие, но светлые. Во дворе — баня, тоже ещё держалась. Огород — соток пятнадцать, уже не паханный, заросший иван-чаем да крапивой. Не было у старика сил землю поднимать. Да и незачем — одному много ли надо.
Родня у Егора Савельевича имелась. Сестра покойная оставила двух племянников — Геннадия и Ольгу. Геннадий жил в Сыктывкаре, работал в автосервисе. Ольга — в Ухте, замужем за каким-то начальником. Ещё был троюродный племянник Дмитрий — шустрый, деловой, крутился в райцентре, чем-то торговал. Имелась и внучатая племянница Алевтина — про неё Егор Савельевич знал только по имени, потому что видел один раз, на похоронах сестры, да и то мельком.
Все они были. И всех их не было.
За десять лет — ни одного письма. Ни одной посылки. Ни одного звонка на почту, чтобы тамошняя девчонка прибежала: «Егор Савельич, вас к телефону!» Не прибегала. Родня не беспокоила.
Первое время Егор Савельевич ждал. Особенно по осени — когда дороги развозило и деревня замирала до снега. Сидел у окна. Смотрел на дорогу. Думал: может, сегодня? Может, дочка сестры — Ольга — приедет? Картошечки привезёт? Варенья? Нет. Не приезжала. Потом привык. Перестал ждать. А потом и вовсе перестал об этом думать. Как отрезало.
Зато приезжал Санька.
Саньке было четырнадцать. Жил он через два дома — с бабкой, матерью и двумя младшими сёстрами. Отец ушёл из семьи давно, когда Санька ещё в школу не ходил, — уехал на вахту и не вернулся. Санька рос сам по себе. Худой. Угловатый. Руки из рукавов торчали — растёт, а куртку новую купить не на что. Глаза серые, серьёзные. Не по годам серьёзные. Он впервые пришёл к Егору Савельевичу года три назад.
— Деда Егор, давайте я вам воды принесу.
— Да я сам ещё…
— Вам тяжело. А мне не трудно.
И принёс. Два ведра от колодца до избы — метров пятьдесят. Тяжело, но справился. Поставил у крыльца. Хотел уйти.
— Погодь, — сказал Егор Савельевич. — Чаю попьём.
Так началось.
Санька стал приходить почти каждый день. После школы. Зимой — затемно, с фонариком. Носил воду. Колол дрова. Чистил снег у крыльца. Летом — косил крапиву у забора, поправлял покосившуюся ступеньку. Денег не брал — Егор Савельевич пробовал совать, так он обижался.
— Вы что, деда Егор. Я же не за деньги.
— А за что?
Санька пожимал плечами. Он и сам, наверное, не знал. Просто видел — старик один. Просто видел — тяжело. Просто не мог пройти мимо.
Иногда они сидели на крыльце. Особенно хорошо было летними вечерами. Солнце садилось за реку, небо становилось розовым, потом лиловым, потом тёмно-синим. Пахло травой и речной водой. Егор Савельевич рассказывал. Санька слушал.
О чём рассказывал старик? Да обо всём. Как воевал его отец. Как сам он сорок лет проработал на лесосплаве — гонял плоты по большой реке, знал каждый перекат, каждую корягу на дне. Как жену хоронил — она у него рано ушла, ещё в шестидесятых, роды неудачные, и ребёнок не выжил. Так и остался один. Мог бы жениться — не захотел. Мог бы уехать — не захотел. Так и жил. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.
— А ты, Санька, — говорил Егор Савельевич, — ты далеко пойдёшь. У тебя сердце правильное.
— Чего это правильное? — не понимал Санька.
— Чует человек человека. Это не каждому дано. Это редкое.
Санька молчал. Смотрел на реку. Думал о чём-то своём.
Однажды Егор Савельевич позвал фельдшера.
Фельдшер — молодая женщина, приехавшая в деревню по распределению, — осмотрела старика. Послушала. Помрачнела.
— Егор Савельич, вам бы в больницу. Обследоваться.
— Некогда мне обследоваться, — ответил старик. — Ты мне другое скажи. Сколько у меня?
Фельдшер замялась.
— Ну… по-разному бывает. Может, год. Может, больше. Но вам бы родным сообщить…
— Нет у меня родных, — сказал он.
— Как нет? А Геннадий? А Ольга? Я же видела — в карточке записаны.
— Записаны, да не приписаны. Ты мне лучше вот что сделай. У вас там нотариус в райцентре есть?
— Есть.
— Вызови. Завтра. У меня дело.
Нотариус — пожилая женщина с усталыми глазами — приехала на следующее утро. Села за стол. Достала бумаги. Егор Савельевич долго диктовал. Она записывала. Переспрашивала. Потом прочитала вслух:
— «Всё моё имущество, включая жилой дом, земельный участок, надворные постройки и денежные накопления в размере восьмидесяти семи тысяч рублей, завещаю Александру Алексеевичу Свиридову…» Это кто?
— Пацан соседский. Внук по сердцу.
Нотариус поправила очки. Посмотрела на старика.
— Егор Савельевич, вы понимаете, что после вашей смерти родственники могут оспорить завещание? Соседский мальчик — это даже не седьмая вода на киселе. Это вообще не родня. Суд может признать…
— Ты пиши, — сказал Егор Савельевич. — Суд — это потом. А сейчас — пиши.
Она написала. Заверила. Поставила печать. Уехала.
А через месяц, в конце марта, когда снег начал оседать и стал зернистым, Егор Савельевич умер. Тихо. Во сне. Санька пришёл утром — хотел воды принести, а старик уже холодный.
Санька стоял у кровати и плакал. Молча. Беззвучно. По лицу текли слёзы, а он их даже не вытирал. Потом развернулся и пошёл за фельдшером. Организовал похороны. Мужики из деревни помогли — выкопали могилу, сколотили гроб. Бабки поплакали — как положено. Похоронили Егора Савельевича на старом погосте, рядом с женой. Санька стоял у могилы и держал в руке горсть мёрзлой земли. И никак не мог разжать пальцы.
Родня приехала через три дня.
Сначала — Геннадий. На такси, прямиком из Сыктывкара. Высокий, плечистый, в кожаной куртке. Вышел у дома — и сразу к калитке. Дёрнул. Заперто.
— Что за…
Он обошёл дом. Заглянул в окна. Потом — к соседям:
— Я Геннадий, племянник. Где документы на дом?
Соседка, бабка Клавдия, развела руками:
— Не знаю. При нотариусе было. Тебе, милок, в сельсовет надо.
К вечеру подъехала Ольга. На своей машине, с мужем. Муж — важный, в пиджаке, сразу начал звонить куда-то по телефону. Выяснять.
На следующий день — Дмитрий. На старой «Ниве», весь в грязи — ехал из райцентра по распутице. Злой. Грязный. С порога:
— Где завещание? Кто такой этот Свиридов?
И Алевтина приехала. Внучатая племянница. Про которую Егор Савельевич и не помнил толком. Худая, нервная. Вся в золоте. Приехала не одна — с ней был какой-то хмурый тип, которого она называла «мой юрист».
Собрались у сельсовета. Геннадий. Ольга. Дмитрий. Алевтина. Стояли кучкой у крыльца. Галдели. Размахивали руками.
— Это безобразие! — кричала Ольга. — Старик был в деменции! Сто лет в обед! Кто дал ему право подписывать?
— Я этого пацана вообще не знаю! — вторил Геннадий. — Какой-то щенок со двора! Дом — родовой! Он отцу нашему принадлежал!
— Надо подавать в суд, — деловито говорил юрист Алевтины. — Завещание оспорим. Если докажем, что наследодатель был недееспособен, — вернут наследникам.
— А этот, Санька, где он вообще? — зло спросил Дмитрий. — Пусть выйдет. Пусть в глаза скажет: как он, чужой человек, может на наш дом претендовать?
Санька стоял тут же. В стороне. Пришёл — потому что велели. Стоял, опустив голову. На нём была старая куртка с чужого плеча. Ботинки промокли — он шёл по грязи, а другой обуви не было.
Ольга наступала на него:
— Ты что, думал — повезло? Дом отхватил? Не выйдет! Мы этого так не оставим!
Санька молчал. Ему было четырнадцать. Он не знал, что отвечать. Он не знал, зачем ему дом. Он просто три года носил старику воду. Просто колол дрова. Просто слушал рассказы про лесосплав и про войну. Он не думал о завещании. Он даже не знал, что оно существует, — пока ему не сказали.
Суд состоялся через месяц. В райцентре. В старом двухэтажном здании с облупившейся штукатуркой.
Зал был маленький. Душный. Пахло краской и казёнными бумагами. Судья — женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом — сидела за столом. По бокам — истец и ответчик. С одной стороны — Геннадий, Ольга, Дмитрий, Алевтина и их юрист. С другой — Санька. Один. Рядом с ним — его мать, заплаканная, испуганная, в стареньком платке, сбивчиво повторяющая: «Мы ничего не просили, он сам, он сам так решил…» И фельдшер — та самая девушка. Пришла как свидетель. Сидела, сцепив руки на коленях.
Юрист Алевтины разливался соловьём. Говорил о пороке воли. О том, что наследодатель мог быть не в себе. Что мальчик — чужой человек. Что родственники — прямые наследники.
— Егор Савельевич последние годы ни с кем не общался, — вещал юрист. — Был замкнут. Возможно, имел психические отклонения. Фельдшер может подтвердить — старик был в преклонном возрасте, имел хронические заболевания. Мог ли он отдавать отчёт своим действиям? Вопрос. Мы требуем признать завещание недействительным!
Судья слушала. Потом сняла очки. Посмотрела на истцов.
— Скажите, — спросила она. — Кто из вас навещал Егора Савельевича в последний год?
Молчание.
— В последние два года?
Молчание.
— В последние пять лет? Десять?
Геннадий потупился. Ольга затеребила платок. Дмитрий уставился в пол. Алевтина нервно зевнула. Юрист открыл рот, но судья подняла руку — молчите.
— А теперь, — сказала судья, — слово свидетелю. Фельдшер, прошу вас. Расскажите, что вы видели.
Фельдшер встала. Говорила тихо, но в тихом зале каждое слово падало как камень.
— Я приезжала к Егору Савельевичу два раза в месяц. Каждый раз у него был этот мальчик. Саша. Он носил воду. Чистил снег. Топил печь. Я спрашивала: «Егор Савельич, это ваш внук?» А он отвечал: «Внук по сердцу». И ещё он говорил: «Кровь — дело случая. А сердце — дело выбора».
Она замолчала. Потом добавила:
— Что касается его психического состояния — Егор Савельевич до последнего дня был в здравом уме. Абсолютно. Я готова подписать это где угодно.
Потом вызвали Саньку.
Он вышел вперёд. Маленький. Худой. В старой рубашке — мать, наверное, старалась, утюжила. Глаза — серые, серьёзные. Не плакал. Держался.
— Саша, — спросила судья. — Расскажи, как ты познакомился с Егором Савельевичем?
— Я просто пришёл воды принести. Увидел — старик один. Ему тяжело. А мне не трудно. Я и стал носить.
— Он тебе платил?
— Нет. Он предлагал. Я не брал.
— Почему?
Санька задумался. В зале было так тихо, что слышно было, как на окне бьётся муха.
— Потому что не за деньгами, — сказал он наконец. — Он один был. Совсем один. Я думал — если я не приду, то никто не придёт. А одному — страшно. Вот я и приходил.
Он замолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Я не знал про завещание. Он не говорил. Я бы и так приходил.
Судья долго смотрела на него. Потом — на истцов. Потом надела очки. И сказала:
— Суд удаляется для вынесения решения.
Решение огласили в тот же день.
Завещание оставить в силе. В иске родственникам отказать. Признать Егорова Савельевича дееспособным. Признать последнюю волю — законной.
Ольга ахнула. Геннадий стукнул кулаком по скамье. Дмитрий выругался. Юрист Алевтины стал что-то бормотать про апелляцию, но его уже никто не слушал. Алевтина резко развернулась и вышла, стуча каблуками. Юрист — за ней.
А Санька стоял посреди зала. Растерянный. Оглушённый. Он не радовался. Он не знал, радоваться или нет. Дом ему был не нужен. Ему нужен был старик — живой. Чтобы сидеть с ним на крыльце летними вечерами. Чтобы слушать рассказы про лесосплав и войну. Чтобы он говорил: «У тебя, Санька, сердце правильное».
Но старика не было.
Мать подошла к нему. Обняла. Заплакала.
— Саня, сынок. Господи. Что теперь делать-то с этим домом?
— Жить, — сказал Санька. — Там будем жить.
Прошло два года.
Дом Егора Савельевича изменился. Не внешне — снаружи он всё тот же, разве что крыльцо поправили и забор новый поставили. Изменилось то, что внутри. Внутри горел свет. Зимой из трубы шёл дым. Во дворе бегали младшие Санькины сёстры. Мать разбила грядки — опять всё засадила: картошка, лук, огурцы, кабачки.
Бабка Клавдия, соседка, смотрела через забор и качала головой:
— Надо же. А родня-то где? Где эти, которые приезжали? Нету их. Забыли.
И правда — забыли. Никто не подал апелляцию. Никто не приехал. Дом им был нужен не для жизни. Дом им был нужен — чтобы продать. Поделить деньги. И забыть. А раз не вышло — забыли и так.
Санька закончил девять классов. Собирался в техникум, на механика. По вечерам сидел на том же крыльце и смотрел на дорогу. На ту самую, на которую когда-то смотрел Егор Савельевич. Теперь дорога не была пустой. По ней ходили люди. Ездили машины. Деревня оживала — провели нормальную дорогу, построили мост, кто-то открыл ферму, кто-то стал принимать туристов. И Санька смотрел. Но ждал он не родню. Он ждал чего-то другого. Чего — он и сам не знал. Может, просто смотрел и думал о том, что жизнь — она странная. Что один человек уходит, а другой приходит на его место. Что дом — это не брёвна и не шифер. Дом — это когда кто-то ждёт. Когда горит свет. Когда пахнет хлебом.
И ещё он думал о том, что старик был прав. Кровь — дело случая. А сердце — дело выбора.