Сочинения Ростопчина (графа Феодора Васильевича)

Господи помилуй! да будеть ли этому конецъ? долго ли намъ быть обезьянами?
He пора ли опомниться, приняться за умъ, сотворить молитву, и плюнувъ, сказать Французу: згинь ты, дьявольское навожденіе! ступай въ адъ, или въ свояси, все равно, только не будь на Руси.
Прости Господи! ужь ли Богъ Русь на то создалъ, чтобъ она кормила, поила и богатила всю дрянь заморскую, a ей кормилице спасибо никто не скажетъ. Ее жъ бранятъ все не на животъ, a на смерть. Прідетъ Французъ съ висилицы, все его наперехватъ, a онъ еще ломается; говоритъ: либо принцъ, либо богачь, за верность и Веру пострадал, a онъ собака холопъ, либо купчишка, либо подъячий, либо попъ разстрига, отъ страха убежалъ изъ своей земли. Поматерится недели две, да и пустится либо въ торгь, либо въ воспитанье, a иной и грамоте та плохо знает.

Боже мой! да какъ же предки наши жили безъ Французскаго языка; a служили Верой и правдою Государю и Отечеству, не жалели крови своей, оставляли детямъ въ наследство имя честное и помнили заповеди Господни и присягу свою? За то имъ слава и Царство небесное!
Спаси Господи! чему детей нынче учатъ! выговаривать чисто по Французски, вывертывать ноги и всклокачивать голову. Тотъ и уменъ и хорош, котораго Французъ за своего брата примет. Какъ же имъ любить свою землю, когда они и Русской языкъ плохо знаютъ? Какъ имъ стоять за Веру, за Царя и за Отечество, когда они закону Божьему не учены и когда Русскихъ считаютъ за медведей? Мозгъ у нихъ въ тупее , сердце въ рукахъ, a душа въ язык ; понять нельзя что врутъ и что делаютъ. Всему свое названье: Богъ помочь, Вon jour; отецъ, Monsieur; старуха мать, Maman; холопь, Моп ami; Москва, Ridicule; Россия, Fi donc. Сущіе дети и духом и теломъ, так и состаряются.

Господи помилуй! да что за народъ эти Французы! копейки не стоитъ! смотреть не на что, говорить не о чемъ. Врёт чепуху, ни стыда, ни совести нет. Языкомъ пыль пускаетъ, a руками все забираетъ. За котораго не примись, либо Философ, либо Римлянин, a все норовит въ карман, трусливъ какъ заяцъ, шалостивъ какъ кошка; хоть не много дай воли, тотчасъ и напроказитъ.
Да вотъ то беда, что наша молодежъ читаетъ Фоблаза, a нe Исторію; a то бы увидела, что въ Французской всякой голове ветреная мельница, гошпиталь и сумашедшей домъ. На делахъ они плутишки, a на войне разбойники; два лишь правила у нихъ есть, все хорошо, лишь бы удалось. Что можно взять, то должно прибрать. Хоть не много no шерсти погладят, то и бунт. Вить что проклятыя наделали в эти двадцать летъ! все изтребили, пожгли и раззорили. Сперьва стали умствовать, потом спорить, бранится, драться; ничего на месте не оставили, законъ попрали, начальство уничтожили, храмы осквернили, Царя казнили, да какого Царя!—Отца, Головы рубили, какъ капусту; все повелевали, то тот, то другой злодей. Думали что это будто равенство и свобода,
a никто не смел рта разинуть, носу показать и судъ былъ хуже Шемякина. Только и было два определенія: либо въ петлю, либо подъ ножъ. Мало показалось своихъ резать, стрелять, топить, мучить, жарить и есть, опрокинулись къ соседямъ, и почали грабить и душить Немцовъ и Венгерцовъ, Италіанцовъ и Гишпанцовъ, Голландцовъ и Швейцарцов, приговаривая: после
спасибо скажете. A тамъ явился Бонапарт; ушолъ изъ Египта, шикнулъ и все замолчало. Погналъ Сенатъ въ зашей, забрал все въ руки, запрег и военныхъ и светскихъ и духовныхъ и сталъ погонять по всемъ по тремъ. Сперва стали роптать, потомъ шептать, тамъ головой качать, a наконецъ кричать: шабашъ республика! давай Бонапарта короновать, a ему-то и на стать. Вотъ онъ и сталъ глава Французская, и опять стало свободно и равно всемъ, то есть: плакать и крехтеть, a oн какъ угорелая кошка и пошел метаться изъ углу въ угол, и до сихъ поръ въ чаду. Чему дивить: жарко натопили, да скоро закрыли. Революция пожаръ, Французы головешки, a Бонапарте кочерга. Вотъ отъ тово-то и выкинуло изъ трубы. Онъ и пошолъ драть. Италію разграбил, двухъ
Королей на острова отправилъ, Цесарцовъ обдулъ, Прусаковъ до нага разделъ и разулъ, a все мало! весь мірь захотел покорить, что за Александр Македонский?