Он и вправду оказался всем чужой.
Во французской литературе бытует термин «проклятый поэт». Его придумал Поль Верлен для своего цикла очерков о французских поэтах, чья жизнь и творчество не вписывались в «каноны». Самым ярким из «проклятых» считается Артюр Рембо.
Но ведь, если честно, любой настоящий гений «проклят»: гениям отнюдь не свойственно куда-то вписываться, напротив – их роль в том и состоит, чтобы взламывать любые рамки и создавать новые каноны. И если уж говорить о какой-либо «проклятости» гениев, то разве что оценивая ее в большей или меньшей степени.
Если мы примем эту игру, обозначив шкалу «проклятости» от единицы до десяти, то Луи Фердинанд Селин расположится как раз на самом краю, получив по максимуму все десять баллов.
Редко кто из писателей вызывал такую оголтелую критику, достигал такого уровня непонимания и неприятия, и был настолько оболган (не читайте его биографию в Википедии!) и ненавидим всеми и со всех сторон. Селин, не совершивший, по сути, никогда и ничего предосудительного, оказался чужим для всех.
Эта чужесть – цена подлинной свободы мышления и независимости духа. Общество не прощает подобного никому, а если речь идет о представителе искусства, то такой анархизм всегда является еще и предлогом, и поводом к забвению всего творчества творца. Но можно ли забыть того, кто оказал влияние на целое поколение, на большой пласт мировой литературы – французский роман?
Вот это вопрос, который и будет решаться в борьбе между ценностью созданного Селином и ненавистью к его личности. С течением времени определится, что из этого раньше канет в Лету.
Во Франции Селин – «проклятый» классик. В России большая часть его произведений опубликована только сейчас, спустя более полувека после смерти автора, редко и малыми тиражами. Но – вовремя. Селин актуален теперь как никогда.
Он всегда актуален, если человечеству грозит очередная бойня. Это именно то, чем Селин более всего был нестерпим: он пацифист.
В его истинном и абсолютном пацифизме – источник его цинизма по отношению к человечеству, его издевательского юмора и сарказма. Селин ненавидит насилие, ненавидит глупость и ненавидит все, что их порождает, умножает, распространяет.
Но все же…
Кто такой этот Селин? Биография
Впервые увидев имя «Селин» в сочетании с «Луи Фердинанд», я удивилась и поначалу решила, что речь идет о каком-то русском эмигранте во втором поколении (у меня был знакомый отечественный писатель с такой фамилией). Оказалось – нет. Француз. «Селин» - псевдоним. Настоящее имя – Луи Детуш.
Родился этот человек 27 мая 1894 года в Курбевуа, пригороде Парижа, в мелкобуржуазной семье. Его мать, Маргерита Гиё, держала мелкую лавку, продавая антиквариат и старинное кружево, а отец, Фердинанд Детуш, нервный и крикливый, служил страховым агентом. Ранние годы Луи провел среди людей, единственным устремлением которых было желание разбогатеть. Постоянная необходимость сводить концы с концами и вечный унизительный страх ударить в грязь лицом перед соседями выхолащивают из людей любые высокие чувства; для человека с чувствительной душой художника подобная среда противопоказана. Чувствам Луи Фердинанда был нанесен удар еще в детские годы.
Позднее, юношей, он пытался бунтовать: ездил учиться в Германию, в Англию; потом вообще бросил школу.
Инстинктивно ища спасения из моральной трясины, угодил в еще худшую: попавшись на удочку романтизма, пожелал стать военным и в возрасте двадцати лет записался во французскую армию - за два года до начала Первой мировой. С восторгом пошел на войну…
А там перед его потрясенным взглядом разверзлась адова бездна.
Он описал это спустя годы: шоковое состояние человека, который, наблюдая человеческую бойню, открывает для себя глубины грехопадения - собственного и всего человечества.
««…люди уж наверняка не повели бы себя так мерзко! Так пакостно! Просто не посмели бы у всех на глазах». Но за нами некому было приглядывать. Мы остались одни, как новобрачные, которые дождутся, чтобы все ушли, и давай свинством заниматься.
…неизвестные солдаты все время мазали по нам, но окутывали нас, как саваном, тысячами смертей. Я шевельнуться боялся.
Никогда еще я отчетливей не сознавал, какой неумолимый приговор висит над людьми и вещами.
"Неужели я единственный трус на земле?" - подумал я. И с каким ужасом подумал! Трус, затерявшийся среди двух миллионов героических психов, сорвавшихся с цепи и вооруженных до зубов? В касках, без касок, без лошадей, на мотоциклах, в машинах, свистящих, стреляющих, хитрящих, летящих, ползущих на коленях, идущих маршем, гарцующих по тропинкам, громыхающих, запертых на Земле, как в сумасшедшем доме, чтобы разрушить все - Германию, Францию, целые континенты, - разрушить все, что дышит, более бешеных, чем собаки, и обожающих свое бешенство (чего за собаками не водится), в сто, в тысячу раз более бешеных, чем тысяча бешеных собак, и во столько же раз более злобных! Миленькие же мы, однако, типы! Наконец-то я понял, что меня понесло в апокалиптический крестовый поход.
Девственником можно быть не только в смысле похоти, но и по части Ужаса. Мог ли я представить себе такой ужас, когда уходил с площади Клиши? Кто мог угадать, не распробовав войны, сколько грязи в нашей героической и праздной душе? Теперь всеобщее стремление к массовому убийству подхватило меня и несло в огонь. Это поднималось из глубин и вырвалось на поверхность.
Людей, только людей - вот кого надо бояться. Всегда».
Эти слова Селина из его почти автобиографического романа «Путешествие на край ночи» звучат как приговор человечеству.
Единственное, что, возможно, как-то их смягчает – само звучание языка. Самый простой, разговорно-бытовой французский язык, без особых красот и интеллектуального пафоса, художественный язык Селина отличается от того языка французского романа, к которому до поры были приучены соотечественники Селина.
Селин изменил французскую литературу, введя в нее заместо литературного – разговорный французский. Свою экспрессию и юмор, иронию и сарказм, горькую мудрость и насмешку, он передал с помощью разговорного языка. Именно в этом и состояло главное новаторство Селина, потрясшее его современников.
Оказалось, что разговорный, народный французский язык в такой же, если не в большей мере, пригоден для важных идей, здравых рассуждений и выразительных образов, нежели книжный, литературный, ошлифованный язык французской культуры.
«Поплутав от одного края тьмы до другого, мы постепенно начинали соображать, где находимся, - во всяком случае, так нам казалось. Углядим где-нибудь хоть слабый просвет и убеждаем себя, дескать, что-то увидели. Но подлинно и несомненно рядом с нами было одно - шаставшее взад и вперед эхо лошадиного топота, шум, от которого задыхаешься, все заполняющий шум, какого бы век не слышать. Казалось, кони убегают в небо, сзывая всех коней земли, чтобы перебить нас. Для этого, кстати, хватило бы одной руки и карабина: положи его на ветку дерева да подожди, пока мы подъедем. И я все повторял себе, что первый свет, который я увижу, будет вспышкой последнего для меня выстрела».
(Луи Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи»)
Кто такой Селин? Это Гашек, Ремарк, Юз Алешковский и Эдуард Лимонов в одном флаконе; затейливый как Гашек, трагический как Ремарк, дерзкий как Алешковский, задиристый как Лимонов… Но при этом, конечно, своеобразный и самостный, как Селин. Всем чужой.
«Путешествие на край ночи»
Роман этот, вышедший из печати в 1932 году, моментально ввел Селина, малоизвестного новичка, в пантеон классиков французской литературы. Книга вызвала настоящий переполох во Франции и Европе: история Фердинана Бардамю (альтер-эго автора), студента-медика, из патриотических чувств отправившегося на войну, и вскоре разочаровавшегося во всем, прозвучала словно выстрел из пушки.
Это был, в первую очередь, антивоенный залп – в предчувствии надвигающейся новой беды. Но, кроме того, это был еще и залп по уютному капиталистическому аду.
Выбравшись из госпиталя после ранения, Бардамю отправляется сначала в Африку – для работы по контракту с французской колониальной администрацией. Эксплуатация, коррупция и бездушие власть имущих, которые он наблюдает там, не прибавляют ему оптимизма. Абсурдным образом заболевшего малярией Бардамю спасают угнетенные французами негры, а католический священник продает его в рабство. Дальнейший путь приводит несчастного на завод в Детройте, и работа на конвейере оказывается ничем не лучше жизни гребца на пиратских галерах.
После возвращения на родину, Бардамю открывает медицинскую практику и лечит парижскую бедноту.
Практически все события романа имели место в жизни самого Селина, разве что были несколько утрированы в рассказе о судьбе Бардамю.
Писатель-коммунист Луи Арагон не мог не обратить внимания на роман Селина. Жена Арагона, Эльза Триоле (младшая сестра Лили Брик) перевела «Путешествие на край ночи» на русский язык, и в 1934 году книга была опубликована в советской России.
В предисловии говорилось, что данное произведение есть «настоящая энциклопедия умирающего капитализма». Особенно высоко книгу оценил Лев Троцкий. Он назвал Селина «зрелым мужем», наделенным «абсолютным презрением к академизму и исключительным чутьем к жизни и языку». Троцкий сравнил Селина с Рабле, («который, кстати, тоже был врачом»), поставив их на один уровень.
Но даже среди левых, коммунистов и социалистов, не все поняли и приняли Селина. Так, Максим Горький посчитал его лирического героя, Бардамю, излишне холодным, циничным, человеком «без родины», способным в дальнейшем «примкнуть к фашистам».
Это была первая попытка смешать имя Селина с фашизмом, первый комок той грязи, от которой в конце концов ему так и не удастся отмыться.
И все же поначалу «левые» и «красные» сочли Селина своим. Он тоже надеялся увидеть новое общество, выстроенное на иных, более справедливых принципах, когда, воодушевленный коммунистическими идеями, отправился в советскую Россию. Однако, посетив в 1936 году Ленинград, отказался от своих фантазий. Испугавшись коллективизма, он решил, что подобные социальные эксперименты так же сопряжены с насилием, как и капитализм, плодят нищету и несчастья.
В конце 1936 года он опубликовал памфлет «Mea culpa» («Моя вина»), в котором проклял и коммунизм, и социализм. После этого доступ в СССР книгам Селина был закрыт.
Но ссора с коммунистами была не самым большим безумием Селина. Он сделал больше, чтоб вернее закопать себя как творческую единицу.
В конце тридцатых-сороковых он опубликовал произведения, окончательно закрепившие за ним звание «одиозного», скандального, отверженного писателя. Одни названия чего стоят:
- «Смерть в кредит» - 1936 год;
- «Безделица для погрома» - 1937 год;
- «Школа трупов» - 1938 год;
- «Попали в переделку» - 1941 год;
- «Бойня» - 1949 год.
Любопытно, что обложки книг Селина сейчас часто декорируют по-босховски жуткими репродукциями картин Здислава Бексински – кажется, они и вправду как нельзя лучше подходят друг другу.
Если даже в суровое довоенное время эти тексты были сочтены возмутительными, боюсь, в нашу толеранто-политкорректную «снежинковую» эпоху их просто запикают, заблюрят, запретят. Не без трепета привожу цитату:
«Демократия не что иное, как часть остервенелого еврейского грохота, оглушительной, достигающей стратосферы барабанной дроби и чудовищного аккомпанемента наших пыток и нашего рабства. Абсолютная беспрекословность. Кто же стоит за этим кошмаром? Еврейские банки, заговор раввинов, (с героином или без), секретная разведка (зачинательница всех войн и революций), английская иудеократия, Лондонский Сити, всё в руках евреев.»
(Луи Фердинанд Селин, «Школа трупов», 1938 год)
А вот еще. Подумать только: написано в 1938, еще немного – и сто лет исполнится этим словам, а насколько актуально!
«Мир изменился. Ещё несколько месяцев, несколько лет, и нам будут рассказывать истории, у которых не будет ни начала, ни конца, никто ничего не будет помнить. Подлинные свидетели умрут или превратятся в маразматиков, либо будут кем-то завербованы.
Убивать молчанием или писаниной - боюсь, что в этом и заключается великая работа нашего времени.»
(Луи Фердинанд Селин, «Школа трупов»).
Правда, высказанная просто и прямо, неизменно шокирует. Как врач, Селин всегда привержен резкой правде и откровенен до грубости. Это привилегия и обязанность медика.
При этом язык его виртуозно образный, очень точный в деталях.
Лирическое отступление
Если позволите... Мне представляется, что связь между медициной и писательством глубже, чем представляется на первый взгляд, и она не ограничивается случайностью прославленных имен писателей-врачей: Чехова, Булгакова, Вересаева, Конан Дойля, Сомерсета Моэма, Шиллера и др.
У меня в юности была подруга – фельдшер скорой помощи. Труднейшая работа, морально и физически изматывающая (да еще 90-е годы). Но вы бы слышали, с каким искрометным юмором подруга рассказывала о ней! Страшные будни врача скорой в ее рассказах представали чем-то уморительно смешным; любая, самая чудовищная фантасмагория превращалась в нечто удивительно увлекательное… Слушая эти рассказы, я поняла, что они – единственный способ, позволяющий человеку справиться со столь травмирующим опытом, пережить его, существовать с ним. Язык – это то, что позволяет переменить наше внутреннее отношение к реальности, переработать ее и принять.
Доктора делают это для себя и для своих пациентов. Умение говорить спокойно и убедительно, снимать панику и при этом быть честным, чтобы не нанести урона обманом при принятии решения – это часть профессии врача, один из основных и необходимых навыков.
Поэтому нет ничего удивительного, что среди врачей так много писателей. Дар слова – признак призвания.
Не знаю, каким врачом был Селин, но полагаю, что хорошим. Это читается в стиле его произведений: честность, искренность, правдивость, внимание к деталям, решительность. И отчаянная храбрость. (Он, кстати говоря, имел награды за храбрость на своей солдатской службе).
Любой социальный гнойник, каким бы жутким и постыдным он ни был, Селин не боялся ткнуть скальпелем своего слова – не отворачивался и не проходил мимо.
За эту беспредельную, граничащую с безумием отвагу он и поплатился. Своей репутацией. Как можно было говорить о еврейских банкирах, столкнувших Европу в пекло войны?! Селина обвинили в антисемитизме.
Этот прием используется постоянно, он актуален и непреходящ столетиями: слегка сместив акценты, подменить понятия и цель атаки. А потом вопить, чем громче, тем лучше, чтобы оглушить всех, лишить возможности вообще хоть что-то слышать.
Начавшаяся в 1938 году новая мировая бойня не принесла Селину славы пророка – еще чего! Напротив, его имя покрыли позором, обвинив в коллаборационизме, предательстве, пособничестве нацистам; его подвергли суду. После тюремное заключение заменили ссылкой. Проведя несколько лет в изгнании, он сумел вернуться во Францию только в 1951 году.
В предисловии к российскому изданию романа «Смерть в кредит» Франсуа Жибо, писатель и адвокат, назвал Селина «человеком, лишенным иллюзий»…
«…который познал все человеческие беды, прошел войну, тюрьму, больницу, ссылку, одиночество и тоску, которого травили, как бешеную собаку, и который, смеясь надо всем этим, дает тем, кто его читает, не только урок превосходного стиля и юмора, но и впечатляющий урок гуманизма, жизненной силы и гениальности».
Всем своим обвинителям, гонителям и ненавистникам Селин ответил в 1946 года одной краткой «Защитительной запиской» - буквально пара страниц, на которых он опроверг недостоверные факты и слухи, распространявшиеся о нем. Этот текст есть в сети, кому интересно, можете прочитать целиком, он небольшой. Я приведу лишь начало и пару цитат.
Защитительная записка
"Возражения на обвинения в измене, выдвинутые против меня французским правосудием и воспроизведенные датскими следственными органами в ходе допросов, которым я был подвергнут в период моего тюремного заключения в Копенгагене в 1945–1946 годах.
В том, что в период оккупации Франции немецкими войсками я усугубил свои антисемитские выступления, призывая, устно и письменно, к преследованию евреев.
Данное обвинение откровенно противоречит истине. С приходом немцев я полностью перестал заниматься еврейской темой, тем более что прежде стремился вовсе не к войне, а к миру. Не помню, чтобы с 1937 года я написал хоть одну строчку антисемитского содержания. Кроме того, я никогда ни в одной книге ни единым словом не призывал к преследованию евреев. Я протестовал против деятельности некоторых еврейских кланов, которые подталкивали нас к войне. Это совсем другое дело.
…я наказан за свои идеалы, за пацифизм. В результате я потерял все, а обрел лишь унижения, новые раны, мучения; меня ненавидят немцы, отвергают «коллаборационисты», сживают со света деголлевцы. Эх, если бы все миллиарды, скопившиеся сегодня во Франции, могли бы сказать, через какие карманы они прошли! Мне ставят в упрек некое письмо в «Жерминаль». Ну и что оно доказывает? Только то, что я уже в тот период полагал: существует продажное Сопротивление, как и продажный коллаборационизм. В чем тут открытие?
Меня изо всех сил стремятся заставить платить за то, что я писал до войны, хотят, чтобы я искупил мои литературные успехи и тогдашнюю полемику. Все дело в этом. Мои враги не допускают мысли, представить себе не могут, что я воздержался от какого-либо сотрудничества с немцами (уж больно им этого хочется). Такая моя позиция кажется им невероятной. Им нужно, чтобы я оказался коллаборационистом. Во что бы то ни стало! Им это выгодно. Они рассчитывают осудить меня за «сотрудничество», разделаться со мной, если не легально, так путем убийства. Мой издатель Робер Деноэль был убит год назад на улице в Париже. То, что я говорю, не пустые слова. Но я, как это ни удивительно, не сотрудничал с немцами. И недругам моим придется-таки это признать. Получилось все совсем наоборот. Полагаю, немцы, как в Германии, так и во Франции, услышали от меня гораздо более суровую критику, более точную и более едкую, чем та, что доносилась до них из Алжира и Лондона. Потому что я участвовал в тех событиях лично и знал, о чем говорю. Что до Лаваля и Петена, я был у них бельмом на глазу, они просто мечтали меня засадить.
Исходя из написанного мною, можно было, разумеется, предположить, что я стану ярым сторонником немцев, но произошло как раз обратное! Превратить подозреваемого в виновного, поставить все с ног на голову, всех одурачить, прибегая к клевете, наглой лжи, фальсификации, выдумкам — излюбленное развлечение всех революций, привычный спорт фанатиков. Использовать возбуждение толпы, чтобы обезглавить ненавистного соперника, — такой фокус не вчера придумали. Это у них называется «карать». Так покарали во Франции Лавуазье, Шамфора, Шенье и сотни других более или менее известных людей…
Писано в «Западной тюрьме», Копенгаген, 6 ноября 1946 года».
Самое поразительное, что Селин не просто проявил невероятную стойкость, пережив травлю и преследования. Но то, что после возвращения на родину, он сумел триумфально вернуться и в литературу.
В 1955 году во Франции он публикует «Интервью с профессором Y» - полемическое произведение, в котором, не изменяя себе ни на йоту, высказывает соображения, столь же резкие, сколь и актуальные сегодня.
«На самом деле, все просто: книги больше никому не нужны. Не стоит обольщаться по поводу нулей во всех этих тиражах, якобы доходящих до 100 000! 40 000!.. или даже 400 экземпляров!.. пыль в глаза! Увы!.. Увы!.. разве что-нибудь душещипательное… это еще куда ни шло!.. держится кое-как… или там "черная серия"… да "ужасы".. А вообще-то, не продается уже ничего… серьезно!.. кино, телевидение, домашняя утварь, мотоциклы, автомобили в две, четыре, шесть лошадиных сил основательно потеснили книги…»
Вернувшись на родину по амнистии, Селин до конца жизни лечил бедняков в парижском пригороде Мёдон.
И продолжал писать. Хотя большинство его книг были по-прежнему запрещены как во Франции, так и в Германии. (Некоторые книги запрещены до сих пор, а французский министр культуры недавно, нехотя заговорив о Селине, высказался в том духе, что это не тот автор, которым Франции стоит гордиться).
Новый оглушительный успех пришел к Селину в 1957 году, когда вышла в свет первая книга из его автобиографической трилогии, посвященной скитаниям в ссылке «Из замка в замок». В 1960 вышла вторая книга - «Север».
В 1961 Селин умер от аневризмы аорты - на следующий день после того, как поставил последнюю точку в рукописи романа «Ригодон», заключительной части трилогии.
Опубликовать ее удалось лишь спустя 8 лет после смерти автора стараниями друзей и верной подруги жизни Селина – его жены Люсетт Альманзор-Детуш.
«Широко распространено мнение об авторе как об этаком баловне судьбы, который либо находится на содержании у очень крупной Партии, либо открыл способ (а это будет покруче, чем расщепление атома) существования без жратвы. Впрочем, чем больше человек преуспел (пользуется всевозможными привилегиями, получает дивиденды), тем более непреложным и не подлежащим сомнению для него является: что только нищета освобождает гения… что настоящий художник должен страдать!.. причем не чуть-чуть!.. а чем больше, тем лучше!.. ибо родить что-либо он может только в муках!.. и вообще, Боль – его Госпожа (читайте классику)… более того, всякий знает, что и тюрьма художнику не страшна… напротив!.. настоящий художник, живущий настоящей артистической жизнью, просто до поры до времени делает вид, что прячется от тюрьмы… и эшафот, каким бы ужасным он ни казался, на самом деле притягивает к себе художника, как магнит… эшафот и художник, можно сказать, прямо-таки созданы друг для друга! любой художник, избежавший эшафота (или на худой конец, виселицы) становится посмешищем в глазах окружающих, особенно если ему уже за сорок… Раз уж он возвысился над толпой, все на него смотрят, то почему бы его теперь в назидание другим не наказать, это ведь напрашивается само собой… в желающих поглазеть на то, как он будет корчиться в муках, недостатка нет, цены на окна в окрестных домах резко возросли! на той же площади Согласия, к примеру… а если еще выкорчевать деревья в саду Тюильри, то места хватит всем!»
(Луи Фердинанд Селин ««Интервью с профессором Y»)
Если вам нравится мой блог, поддержите его лайком или комментарием.
Кроме того, у вас есть возможность отблагодарить автора донатом – 10% от суммы заберет Дзен, но на остальное я смогу выпить кофе за ваше здоровье!
В любом случае – спасибо, что дочитали до конца.