17 июля исполнилось бы 100 лет фронтовому писателю Юрию Додолеву. Но мой отец, хвала ангелам милосердия, ушёл в 1995, в год полувекового юбилея Победы, ради которой он проливал кровь. Ему было столько же, сколько мне сейчас.
Доводилось в разных источниках читать, что он был военкором «Комсомольской правды». Это не так, в газету он пришёл уже после войны. Юра Додолев ушёл на фронт добровольцем в семнадцать лет, в 1943-м. Вернулся только после самой Победы, которую встретил в Прибалтике. Два года ада — ударный батальон на Карельском, потом бригада 8-й воздушно-десантной на 3-м Украинском. Контузия, ранения, штыковые атаки, вылазки в тыл врага. И всё это стало тем, чем он дышал до последнего дня. Юрий Алексеевич писал о войне — и только о ней. Но вслух не говорил. Я знал: если видел слёзы в его глазах, причина была именно там, в том сорок третьем, а не в проигрыше его любимого «Спартака» или в моих хмельных приводах в милицию.
В прошлом году (80-летие Победы) беседовал с Леонидом Аркадьевичем Якубовичем, спросил, говорил ли ему отец о войне? Цитирую ответ:
«Нет. Почти совсем ничего. Отец сначала носил ордена, как все фронтовики. Потом наступил период, когда стал носить только планки. А потом перестал носить и планки. Короче говоря, когда приходили ребята, ребята, однополчане, курили, вспоминали, но... «Иди погуляй». Отец не мог смотреть фильмы про войну. Как только начались фильмы, у него начали трястись плечи, и тут же мать подходила, «Аркадий, Аркадий», папиросу, рюмку. «Идём, идём». Меня возили в детский сад, который располагался прямо напротив Кремля, на этой стороне Москва-реки... Это был детский сад Министерства обороны. Мы туда ехали на трамвае, а потом шли пешком. И вот однажды, это я очень хорошо помню, мне было года четыре. Трамвай на повороте взвизгнул, помнишь, звук такой? Отец меня плашмя ляпнул об асфальт и лёг сверху. То есть, это рефлекс на звук снаряда. Ну и все, мы пошли домой. Ни в какой детский сад я не попал в тот день».
Мой отец, ещё раз, тоже никогда не рассказывал о войне по своей инициативе. Совсем. За столом, под рюмку, в минуты откровенности. Я, мальчишка из Марьиной Рощи, выспрашивал его только о боевых эпизодах: как и из чего стреляли, как ходили в разведку. Мне было интересно «кино», а не человек. А он потом написал книги. Говорят, нет пророка в своем Отечестве. Это правда. И порой нет писателя в своей семье. Я при жизни своего родителя читал восторженные рецензии на его труды, но так – к стыду своему – и не прочитал ни одну из книг. Мне казалось, что я и так знаю, ЧТО Юрий Додолев может рассказать. Просто не понимал – КАК он это может. После смерти отца некоторые из друзей написали некрологи. По мне, процитировать их здесь – будет правильнее и честнее, чем упражняться в литературоведении. Александр Проханов сказал:
«Милый Юра, мне кажется, я понимал Тебя, и в последние дни и в ранние, благодатные времена, которые Ты признавал таковыми, Ты, изведавший ужасы и раны Великой войны, её солдат, победитель. Ты был наивен, как дитя, верил в сиюминутность, в красоту или в уродство этой сиюминутности… Ты был наивней меня, легковерней, а потому и мудрее. “И ты опять пройдешь передо мною в девятый день и в день сороковой...” Если души после земной юдоли встречаются, если ТАМ они узнают друг друга, мы еще сумеем обняться, сумеем посмотреть друг на друга любящими Глазами».
И это точнее всех формулировок. Батя до самой пенсии оставался мальчишкой — воспитанным на Дюма, доверчивым, вспыльчивым, легко поднимаемым на любую авантюру. Этим пользовались все кому не лень. Его ссорили с соседом-другом Альбертом Лихановым, с Василём Быковым, пытались рассорить и с Юрием Бондаревым. Он верил людям, и это всегда было и трогательно, и больно.
Я уже с тринадцати лет стал ощущать его… старшим братом — настолько он был наивным, почти беспомощным в быту. Но при этом его книги, написанные спустя десятилетия, сохранили ту самую юношескую интонацию, порывистость мальчишки в выгоревшей гимнастёрке. Юрий Алексеевич остался тем семнадцатилетним парнем, который поднимался в атаку, не думаю о себе.
Его коллега по «Комсомолке» Валерий Аграновский вспоминал:
«В писателе Додолеве подкупает умение удивляться, без которого не может быть прелестной «детской непосредственности». К сожалению, способность удивляться мы с годами теряем. А Юра сумел сохранить. Его проза напоминает своей пронзительностью лучшие работы Ремарка, который тоже писал об утрате идеалов на фоне послевоенного времени (хотя и не та война, но зато те же идеалы). Современный читатель стал образованнее, культурнее, он в силах разобраться сегодня во многом сам, только ему надо дать правду. А письмо Додолева отчаянно правдиво. При всей кажущейся однородности наш читатель все же ухитряется быть разным, что создает определенные трудности для литераторов, стремящихся, как мы знаем, дойти до каждого. Немногим это удается как Юре».
В детстве мне казалось, что фронтовиков много, они повсюду — у каждого в семье свой герой, своя похоронка и/или орден. Молодёжь, мы, возомнили себя умнее: «сами же довели до войны, сами и страдали, а мы теперь договоримся». Была в этом нелепая самонадеянность, будто любой конфликт можно решить словами, без крови. Мы, студенты, порой раздражались на ветеранов, когда те лезли без очереди за дешёвым портвейном. Официоз, парады, бесконечные речи — всё это вызывало стойкое отторжение. И у папы, кстати, тоже. Но парадокс: фильм «Освобождение» мы смотрели вместе, сидя на одном диване, и он не ворчал.
Песни военные привечал. Когда на 9 мая собирались у нас его фронтовые товарищи, слушали Высоцкого. Отец узнал о нём от меня. Я принёс домой «сорокопятку» с песней «Он не вернулся из боя» — мне тогда было тринадцать-четырнадцать. Поставил, и отец замер. Он слушал её иногда по десять раз на дню, стал фанатом Владимира Семёновича, собирал пластинки, даже из Франции что-то привозил, завидовал мне, которому волею случая удалось трапезничать с легендой за одним столом (у нашего соседа, поэта-песенника Игоря Кохановского, что с восьмого класса сидел за одной партой с Высоцким, вместе поступали в МИСИ).
Хотя к бардам в целом оставался равнодушен — Высоцкий был единственной слабостью. Эстраду он как бы «терпел», Градского воспринял только после того, как я познакомил их лично (Александр Борисович бывал у нас дома). В наших стенах звучала классика. Верди — его фаворит. Над моими попытками подсадить его на «битлов» он лишь посмеивался.
Награды папа доставал раз в году — 9 мая. У него был пиджак с орденами и медалями, отдельно они не хранились. В тот день он надевал его, выпивал и… погружался. Отец стоял у зеркала, поправляя планки, и в глазах его стояла такая тоска, что я отводил взгляд. Этот серый пиджак с артефактами — единственная вещь из его гардероба, что осталась у меня.
Мой отец всю жизнь был наивным подростком сталинской эпохи. Чудом выжил после тяжелых ранений и контузии, и всю жизнь мир видел монохромным. Был чист + вспыльчив как фронтовые «сто грамм». Когда рухнула Империя, так и не смог проникнуться призывом гайдарочубайсов © «Обогащайтесь или умрите!». Даже в советскую эпоху стеснялся пользоваться писательскими привилегиями; да и в Союз Писателей СССР Юрий Додолев не стремился – туда его тезка Бондарев «вступил». Для меня Юрий Додолев никогда не был прозаиком, но всегда родителем, который по-юношески легкомысленно похитил пятилетнего сына у матери (они развелись, он был тогда собкором «Комсомольской правды» по Донбассу) и самоотверженно воспитал наследника… вместе с улицей. О нём как о писателе сказал тот же Бондарев, написавший некролог:
«Книги Юрия Додолева написаны были от первого лица – от искреннего лирического “я”. Это исповеди человека, возвращающегося в своё прошлое, в послевоенные 40-е годы, время прекрасное и трудное – время перелома от неостывших ощущений войны к мирному, гражданскому быту, непривычному, полузабытому, как бы непрожитому детству, прерванному четырьмя годами фронта. По возрасту Юра принадлежал к тому немногочисленному поколению прошедших войну писателей, которые к началу 70-х в своих книгах уже сказали о себе и времени 40-х годов с большей или меньшей силой. И казалось бы, что добавить к уже написанному и известному можно было лишь детали, углубляющие или в чем-то уточняющие характер, особенности, атмосферу той незабываемой поры. Однако книги Додолева не плелись покорно в хвосте признанного художественного образца, они прибавили к нашему познанию эпохи нечто новое. Герой Додолева – один из тех, кто, нелегко пройдя сквозь фронт, устойчиво сохранил в себе наивность и непосредственность школьника, даже почерпнутая из книг романтическая мечта о море не выветрилась огненными ветрами. И это одна из причин его душевной неудовлетворенности; именно это толкает его после возвращения с фронта к поискам обетованной земли детства. Герой этот не сумел сразу найти свое место в сложной, обыденной жизни. Как не сразу могли найти свое место писатели-фронтовики, одним из которых был Юрий Алексеевич Додолев».
Сейчас, оглядываясь, я повторю, радуюсь, что он не дожил до дней нынешних. Ему было бы горько читать про «победобесие», видеть, как сносят в Праге памятник маршалу Коневу, тому самому, что вручал ему награду в актовом зале «Комсомольской правды» (в 1975-м, в честь 30-летия Победы, фотография у меня осталось, он взял меня тогда с собой). Ушёл, напомню, в недобрую полувековую годовщину Победы — в 1995-м, на пике ельцинского шабаша, когда фронтовиков начали шельмовать, называть «оккупантами», переписывать историю, рассказывать о миллионах изнасилованных немок (он же и в Восточной Пруссии воевал). Может, Господь его уберёг от этого беспредела.
Попалась как-то в «ынтэрнэтах» запись его коллеге по «Комсомольской правде» Тамары Громовой:
«Юра прошёл трудные испытания, но не согнулся. Стал хорошим писателем. И то, что он попал в «Комсомолку», была удача. Творческая атмосфера, царившая в газете, думаю помогла ему раскрыться. Он дружил с Володей Орловым, рано осознавшим свое писательское призвание. Да все относились к нему с большой теплотой. Пожалуй, его считали чудаковатым за громогласные, откровенные оценки, которые Юра высказывал по поводу событий в стране и в жизни «Комсомолки». У меня, когда я вспоминаю Юру, всплывают строки: «Да, были люди в наше время, не то что, нынешнее племя..». Я думаю, он переживал детство, безжалостно отнятое у него войной. Об этом он написал книгу. Повесть «Что было, то было». Я помню, как поразила она меня тогда. Он пишет об уголовниках, рядом с которыми волею судьбы ему пришлось воевать, не судя, а удивляясь. Совсем еще мальчишка, он сумел им противостоять, победив свой страх. Искренность и правдивость книги просто покорили меня. Мне захотелось ее перечитать. Без всякой надежды я поехала в магазин русской книги в Торонто, где я сейчас живу. И книга там была! Издания 2014 года! И я стала ее перечитывать, чтобы оживить в памяти некоторые детали. И не могла оторваться, пока не перечитала ее всю. Такая искренная, трогательная, правдивая эта Юрина повесть!»
Да, сегодня его книги снова читают. И это не случайно. Пока мы помним — мы не манкурты. Пока мы не «скачем» как соседи-небратья © — мы не стадо. Пока мы ценим каждую пролитую предками каплю крови — мы сами не станем жертвами равнодушия. Мой отец научил меня этому не словами — он просто жил. И я храню его пиджак и его пластинки. Потому что настоящая память — она не на парадах, а в том, как мы смотрим на старые фотографии и слышим голос того, кого уже нет. И голос этот — про войну, про боль, про мальчишек, которые не вернулись, и про тех, кто, вернувшись, так и не ушёл с передовой.
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru