В глухую старообрядческую деревню присылают молодого фельдшера. Он — атеист, городской, чужой. Но одна девушка приходит к нему тайком лечить руку. И начинается то, чего община простить не сможет.
Часть первая. Чужой
Фельдшерский пункт располагался в бывшем доме бобылки Агриппины, которой не стало прошлой зимой. Дом стоял на самом краю деревни, у оврага, будто община нарочно оттолкнула его от себя. Дмитрий приехал в Покров в конце октября, когда грязь на дороге уже схватилась первым ледком, а небо стало низким и тяжёлым, как крышка погреба.
Он поставил чемодан на пол, и половица прогнулась. По стенам ещё висели бобылкины тряпицы, пахло чужой жизнью: сухими травами, прелым деревом и чем-то кислым, то ли квашня стояла, то ли яблоки гнили в подполе. Из мебели оставили стол, две лавки, печь и железную кровать с провисшей сеткой. На подоконнике засохла герань.
Дмитрий открыл чемодан, достал стетоскоп и повесил на гвоздь у двери. Потом посмотрел в окно. Деревня Покров лежала в низине, обхваченная с двух сторон лесом, а с третьей - рекой. Дома стояли плотно, бревно к бревну, крыши тёмные, наличники резные, но не весёлые, а строгие, как лица хозяев. Ни одного забора ниже груди.
В районной больнице его предупредили: деревня непростая. Староверы-беспоповцы, крепкие, замкнутые, к чужим не пускают. Фельдшера просили семь лет, а когда район наконец выбил ставку, обрадовались не все.
- Ты там особо не лезь в душу, - сказал ему завотделением Палыч, докуривая папиросу у крыльца больницы. - Лечи, что дадут лечить. Остальное не трогай. У них свои порядки, и менять их они не собираются.
Дмитрий тогда кивнул. Ему было двадцать четыре года, он окончил медучилище в Горьком, отработал год в районной больнице и верил, что медицина не знает границ. Что человеку с воспалением лёгких всё равно, кто его слушает, крещёный или нет.
Первую неделю к нему не пришёл никто.
Он сидел в пустом доме, перебирал медикаменты, расставлял склянки на полке, протирал инструменты. Сходил в сельсовет, представился. Председатель Кузьмич, мужик с лицом, как рубленым из корня, пожал руку коротко и сказал:
- Ну, работай.
И всё.
Дмитрий прошёлся по деревне. Дома молчали. Занавески не шевелились, но он чувствовал взгляды. Бабы у колодца замолкали, когда он приближался, и начинали снова, когда уходил. Мужики кивали, не останавливаясь. Дети смотрели из-за заборов, как на диковинного зверя.
На второй неделе пришла старуха с зубной болью. Он дал ей анальгин и объяснил, как полоскать. Старуха взяла таблетку двумя пальцами, посмотрела, как на отраву, и ушла, не поблагодарив.
На третьей неделе привели мальчишку с гвоздём в ступне. Мальчишка скулил, мать стояла рядом, сжимая платок у горла. Дмитрий обработал рану, поставил укол от столбняка. Мать посмотрела на шприц и побледнела, но ребёнка не забрала.
- Спасибо, - сказала она уже в дверях, тихо, будто боялась, что услышат.
Так и шло. В ноябре начались морозы. Печь дымила, и Дмитрий полдня искал трещину в кладке, ползая по полу, коптясь в саже. Когда нашёл - замазал глиной, и дым ушёл. Маленькая, но победа.
Дрова привёз Кузьмич на телеге. Сбросил у крыльца, молча, не глядя в лицо. Дмитрий благодарил, но Кузьмич уже разворачивал лошадь.
Колол их сам. Неловко, размахивая колуном, как дубиной. Пальцы опухли на вторые сутки. В городе он колуна в руках не держал, и теперь каждый удар стоил ему боли. Но колол. Каждый день по часу, пока руки не онемели от холода.
К концу ноября в сенях стояла высокая поленница. И у него на ладонях - кровавые мозоли.
Вечерами он читал при керосиновой лампе. Электричество в Покрове было, но тянулось оно по одной линии от трансформатора, и к вечеру напряжение падало так, что лампочка едва тлела. Он привык к керосину. Привык к тишине, какой не бывает в городе: ни машин, ни радио из соседних окон, только ветер в печной трубе и где-то далеко, за рекой, лай собаки.
---
Она пришла в начале декабря.
Дмитрий уже лёг, когда в дверь постучали. Не в сенную, а прямо в избяную, значит, в сени вошли без стука. Он встал, накинул телогрейку поверх нательной рубахи и открыл.
На пороге стояла девушка. Тёмный платок низко надвинут на лоб, полушубок на размер больше, юбка до пят. Лица почти не видно в темноте, только глаза блестят, большие, испуганные.
- Фельдшер? - спросила она.
- Да. Заходите.
Она вошла, но дальше порога не двинулась. Стояла, прижимая к себе левую руку, замотанную в тряпку.
- Что с рукой?
- Поранила. Топором. Дрова колола.
Дмитрий зажёг лампу и подвинул к столу. - Садитесь. Дайте посмотрю.
Она села на край лавки, осторожно, будто лавка могла подломиться. Положила руку на стол. Дмитрий размотал тряпку. Порез шёл по ладони наискось, глубокий, но ровный. Кровь уже почти остановилась, но рану не обработали.
- Давно порезали?
- Вчера.
- Почему сразу не пришли?
Она не ответила. Дмитрий промыл рану перекисью, она вздрогнула, но руку не отдёрнула. Он наложил три шва, работая аккуратно, привычно. Руки у неё были маленькие, но жёсткие, в мозолях. Рабочие руки, не девичьи.
- Больно?
- Терпимо.
Он перебинтовал ладонь. Заметил, что пальцы у неё ледяные.
- Чай будете?
Она подняла глаза и впервые посмотрела на него прямо. Лицо у неё было строгое, скуластое, с тонкими бровями. Не красивое по городским меркам, но такое, от которого трудно отвернуться.
- Нет. Мне нельзя.
- Нельзя чай?
- Нельзя у вас.
Она встала, поправила платок, одёрнула полушубок. В дверях остановилась.
- Через три дня бинт менять?
- Через два. Приходите днём.
- Я приду вечером.
И ушла. Дмитрий стоял у стола и смотрел на тряпку, оставшуюся от перевязки. Тряпка была чистая, из хорошего полотна. Не ветошь.
---
Она пришла через два дня, снова вечером, снова тихо. Он сменил бинт, обработал швы. Рана заживала чисто.
- Как вас зовут?
- Фёкла.
- Фёкла, а отчество?
- Ефимовна. Только здесь по отчеству не надо. Просто Фёкла.
Она говорила ровно, собранно, но голос был низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой, будто горло чуть простужено.
- А вас?
- Дмитрий. Сергеевич, но тоже можно без отчества.
- У нас без отчества не принято.
- Тогда Дмитрий Сергеевич.
Она кивнула. Потом спросила, глядя на полку с медикаментами.
- А вы верующий?
- Нет.
- Совсем нет?
- Совсем.
Фёкла ничего не сказала. Встала, одёрнула платок. У двери обернулась.
- В следующий раз сама перебинтую. Покажите, как правильно.
- Приходите, покажу.
Когда она ушла, на столе остывала чашка, которую она не пила. Дмитрий добавил дров в печь, но огонь не грел. В доме стало холоднее, чем было.
---
Он показал. Она пришла на третий вечер, и он учил её бинтовать одной рукой, придерживая конец зубами. Она повторила дважды, и вышло аккуратно.
- Вам бы в медсёстры.
- У нас женщинам учиться не положено. Только читать и петь.
- Кем положено?
- Общиной. Отцом.
Она произнесла это без обиды, как факт. Как говорят «зимой холодно» или «река глубокая».
- А ваш отец кто?
- Начётчик.
Дмитрий знал это слово. В беспоповских общинах начётчик - это главный, кто ведёт службу, читает, толкует. Не священник, но по сути и авторитет, и совесть, и суд в одном лице.
- Если узнает, что вы ко мне ходите?
- Не узнает.
- А если?
- Тогда плохо будет.
Она не уточнила, как именно плохо. Дмитрий не стал спрашивать.
---
Рука зажила к Новому году. Но Фёкла продолжала приходить.
Сначала за мазью от обветренных рук. Потом за каплями для матери, у которой болело сердце. Потом за советом, чем лечить козу, и Дмитрий честно сказал, что в козах не разбирается, но попробовал помочь.
Каждый раз она приходила после наступления темноты, по тропке вдоль оврага. Каждый раз садилась на край лавки. Каждый раз уходила до того, как он успевал сказать что-то, не связанное с медициной.
Он заваривал чай на двоих, и чашка стояла напротив, полная и остывшая.
В январе она согласилась на чай.
Это произошло просто. Он поставил чашку, как обычно, и сказал:
- Стынет.
А она вдруг села не на край, а глубже и взяла чашку обеими руками, правую ладонь прижала к горячей глине.
- Хороший чай, - сказала она. - У нас только травяной пьют.
- Это тоже с травами. Я мяты добавил.
- Мята. Я почувствовала.
Они молчали. За окном мело. Лампа стояла между ними, и тени от их рук пересекались на столе.
- Дмитрий Сергеевич.
- Да?
- Вы почему сюда поехали? Вас наказали?
Он усмехнулся.
- Нет. Сам попросился.
- Зачем?
- В районе фельдшеров хватает. А здесь не было никого. Я подумал, здесь нужнее.
Фёкла посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом сказала:
- Вы странный.
- Это плохо?
- Не знаю ещё.
Она ушла в тот вечер позже обычного. Чашку допила до дна.
Дмитрий лёг и долго не мог заснуть. Смотрел в потолок, слушал вьюгу. Он понимал, что происходит, и понимал, что не нужно. Что он здесь чужой, что её отец никогда не примет городского безбожника, что община замкнётся ещё плотнее. Что всё это кончится плохо.
Но чашка стояла на столе, пустая, с кольцом чайной гущи на дне, и от неё ещё пахло мятой.
---
Февраль принёс морозы. Минус тридцать пять, потом сорок. Вода в сенях замерзала за час. Дмитрий топил печь дважды в день и всё равно просыпался с инеем на одеяле.
Пациентов стало больше. Холод равнял всех: и набожных, и осторожных. Приходили с обморожениями, с простудами, с кашлем, от которого трещали рёбра. Дмитрий лечил, чем мог. Антибиотиков было мало, район поставлял через раз, и он научился растягивать запас, дробить дозы, комбинировать.
Один раз привезли старика Тихона с топором в бедре. Рубил лёд на реке, топор соскользнул. Дмитрий зашивал рану при свете двух ламп, а жена Тихона стояла в углу и молилась, крестясь двумя перстами. Дмитрий не обращал внимания. Пусть крестится, лишь бы не мешала.
Тихон выжил. Нога сохранилась. С тех пор к Дмитрию стали относиться иначе, не теплее, но с признанием. Как к инструменту, который работает исправно. Не свой, но полезный.
Фёкла приходила каждую неделю. Иногда чаще. Они пили чай, разговаривали. Она рассказывала о деревне, об укладе, о том, как живёт община. Он слушал.
- У нас всё по-старому. Как деды жили, так и мы живём. Радио только у Кузьмича в сельсовете. Книги только духовные. Газеты отец не пускает в дом.
- А ты читать любишь?
Он перешёл на «ты» незаметно, в один из вечеров, и она не поправила.
- Люблю. Только нечего. Псалтырь знаю наизусть. А мирского ничего нет.
Он достал с полки книгу. Чехов, маленький томик в коричневом переплёте. Положил на стол между ними.
- Возьми. Только аккуратно.
Фёкла посмотрела на книгу, как на змею. Потом протянула руку, коснулась корешка.
- Отец увидит, убьёт.
- Не увидит. Спрячь под полушубок.
Она спрятала.
Через неделю вернула. Глаза были другие, как после долгой дороги.
- Это правда так бывает? - спросила она. - Что люди так живут?
- Как?
- По-разному. Не только так, как у нас.
Дмитрий не нашёлся, что ответить. А Фёкла взяла со стола свою чашку и сказала:
- У меня руки дрожат. Не от холода.
Он посмотрел на её руки. Пальцы обхватили чашку крепко, но мелкая дрожь шла от запястий.
- Фёкла.
- Не надо. Я сама знаю.
Она поставила чашку и встала. У двери посмотрела на Чехова на столе, но не взяла.
---
Весна пришла в апреле, резко, с треском ломающегося на реке льда. Грязь залила дорогу до колен. Покров стал островом: ни проехать, ни пройти. Район отрезало на три недели.
Дмитрий чинил крыльцо, когда к нему подошёл мужик. Невысокий, жилистый, борода с рыжиной, глаза, как два гвоздя. На нём был чёрный кафтан и высокие сапоги.
- Ты фельдшер? - спросил мужик, хотя знал ответ.
- Я фельдшер.
- Ефим Кузьмич. Начётчик.
Дмитрий выпрямился. Положил молоток на перила.
- Здравствуйте, Ефим Кузьмич.
- Здоров. Дочка моя к тебе ходит.
Это был не вопрос.
- Приходила. Руку лечил. Порез.
- Руку она залечила в декабре. А ходит до сих пор.
Дмитрий молчал. Ефим стоял, не двигаясь, и разглядывал его так, как разглядывают доску, прежде чем решить, годна она для дела или на дрова.
- Я тебя не гоню, - сказал Ефим. - Ты дело делаешь, Тихона починил, людям помогаешь. Но дочь моя тебе не пара. Ты нехристь. У тебя креста на шее нет. Ты мясо в пост ешь. Ты мирской. Понимаешь, что я говорю?
- Понимаю.
- Вот и ладно.
Он повернулся и ушёл. Шаги тяжёлые, уверенные, как у человека, который привык, что после его слов ничего не обсуждается.
Дмитрий стоял у крыльца, сжимая молоток. Сердце стучало ровно, но во рту пересохло.
Вечером Фёкла не пришла. Дмитрий сидел у окна, слушал вьюгу, ждал шагов. На следующий день - то же. Через неделю он перестал ставить вторую чашку.
Он видел её однажды у колодца. Издалека. Она набирала воду, и солнце светило в её спину, золотило платок. Дмитрий остановился. Но она не повернула головы. Ведро зацепилось за сруб, она дёрнула его резко, зло, расплескала воду по подолу. Подхватила ведро и ушла, не оглянувшись.
Он остался стоять. На краю деревни. Один.
Май прошёл без неё. Июнь начался белыми ночами и комарами. Дмитрий работал. Принимал больных, ездил в район за лекарствами, латал крышу. По ночам сидел у окна и смотрел на деревню, которая не спала допоздна, но жила своей жизнью, закрытой от него, как сундук на засов.
---
Она пришла в конце июня.
Без стука. Вошла в сени, потом в избу. Села на лавку. Руки сложила на коленях.
- Я думала, пройдёт, - сказала она. - Не прошло.
Дмитрий сел напротив.
- И у меня не прошло.
- Отец запретил.
- Я знаю. Он приходил.
- Он не злой. Он так верит. Для него это как… как воздух. Если я буду с тобой, для него это всё равно что я умерла.
- А для тебя?
Фёкла подняла глаза. В них стояла такая тоска, что у Дмитрия горло перехватило.
- Для меня тоже. Только по-другому.
Он протянул руку через стол. Она посмотрела на его ладонь долго, как на прорубь, в которую можно прыгнуть, а можно отступить.
Потом положила свою руку поверх его. Пальцы были тёплые. Шрам на ладони побелел.
- Что мы будем делать? - спросила она.
- Не знаю. Но я не отступлю.
- Ты не понимаешь. Здесь так нельзя. Здесь за это проклинают.
- Фёкла, я врач. Я не верю в проклятия.
- А я верю. Вот в чём беда.
Она убрала руку. Встала. У двери остановилась.
- Я приду завтра. Не потому что можно. А потому что не могу иначе.
Дверь закрылась. В сенях скрипнула половица. Потом тишина.
Дмитрий сидел за столом, и лампа горела, хотя за окном было светло. Чашка стояла напротив, пустая, но он поставил её туда по привычке, ещё до того, как она пришла.
И он понял, что ставил каждый вечер.
---
Конец первой части
Продолжение: