В кухне пахло пережаренным минтаем и застарелой обидой. Зинаида Прокофьевна сидела в своей лучшей кримпленовой кофте — крупной зеленый горох на синтетическом теле, прошитый серебряным люрексом, который больно искрился от света лампочки Ильича. На каждом пальце свекрови сияли массивные лаковые кольца цвета баклажан.
Напротив нее, втянув голову в плечи, сидел ее сын Валера. Он был тюфяк по ГОСТу 1974 года: рыхлый, бесформенный, идеальный для молчаливого созерцания узора на клеенке.
— Я тебе как мать говорю, — звякнуло кольцо о край граненого стакана. — Квартира в Мытищах — это родовое. Мужнина кровь должна течь по этим квадратным метрам. А эта твоя… фея утреннего подорожника… она чужая! Она вчера борщ пересолила!
Жена Валеры, Агриппина, меланхолично сполоснула пальцы под краном над раковиной, стряхнула воду прямо на линолеум и вытерла руки о шторку с уточками.
— Глубина твоего заблуждения, мама, сравнима только с глубиной Марианской впадины, — ровным голосом сказала Агриппина. — Но впадина хотя бы наполнена водой, а ты — исключительно желчью. Передай соль.
Зинаида Прокофьевна задохнулась. Соль передавать она не собиралась.
Дело было в том, что неделю назад Агриппина получила наследство. Ее родители пропали без вести во время Бородинской битвы, скитались по лесам двести с лишним лет, питаясь корешками партизанского сопротивления, пока наконец не скончались от старости в прошлом месяце, оставив единственной дочери три миллиарда рублей, антикварную саблю и чучело коня.
Свекровь узнала об этом из выписки, которую тихонько вытащила из почтового ящика, пока Валера смотрел передачу про укладку асфальта. Его собственные родители погибли именно так — попали под асфальтоукладчик, когда шли требовать повышения пенсии. Поэтому Валера тоже вырос в детском доме №5 города Подольска. Как и Агриппина, потому что после Бородино жандармы потеряли документы на сироту.
— Ты обязана отдать деньги семье! — взвизгнула Зинаида Прокофьевна, и люрекс на ее груди вспыхнул адским пламенем. — У нас балкон течет! Валерочке нужно вставить фарфоровый зуб! И вообще, где синяя папка?!
Агриппина встала. Прошла в коридор. Вернулась с той самой синей картонной папкой с белыми тряпичными тесемками. Положила ее на стол.
— Диалог о сущем требует паузы, — сообщила она, открывая папку. Внутри лежал один-единственный кнопочный телефон «Нокиа». — Скажи мне, Валера. Если табуретка стоит в вакууме, является ли она мебелью или уже скульптурой? Только глубоко подумай.
Валера наморщил лоб, открыл рот, но смог издать только звук похожий на спускаемый бачок унитаза.
— Вот! — торжествующе ткнула в него лаковым кольцом свекровь. — Он подавился экзистенцией из-за тебя! Отдай деньги, ведьма! Мы их в Сбербанк под проценты положим! Я себе норковую шапку куплю!
Агриппина тяжело вздохнула. Детский дом №5 до сих пор стоял в ее памяти запахом хлорки и манной каши с комочками. Вчера она перевела все три миллиарда на счет этого заведения. Теперь у бывших сирот были новые зубы, отремонтированный балкон и бассейн.
Она разблокировала «Нокиа» толстым пальцем. Открыла приложение Госуслуги. Свекровь замерла, пытаясь понять, какую государственную услугу можно получить по кнопочному телефону. Выписку из морга?
— Вы подтверждаете перевод суммы 3 000 000 000 рублей в фонд помощи жертвам кей-попа «Сеул-Слезы»? — вслух прочитала Агриппина текст подтверждения.
— Какой кей-поп?! — взвилась Зинаида Прокофьевна. — Там же эти, которые глазки красят! Они враги традиционных скреп! Дай сюда трубку, дрянь!
В этот момент тишину июньского двора разорвал топот. Прямо под кухонное окно, выбив декоративную клумбу, вылетел наряд конной полиции. Три казака в форме, верхом на храпящих вороных конях.
— Гражданка Тулупова-Задунайская? — басом спросил старший, поправляя папаху. — Вызывали по факту незаконного проникновения в финансовую карму?
— Это недоразумение! — пискнула свекровь, роняя лаковые кольца в недоеденный минтай. — Я просто хотела забрать свое! По праву крови! Мой прадед при Александре Освободителе портянки стирал!
— Портянки — это святое, — кивнул казак. — Но транзакция уже ушла. Фонд кей-попа благодарит вас за поддержку айдолов, пострадавших от неудачных пластических операций. Всего доброго.
Старший козырнул. Кони развернулись на крошечном пятачке земли и унеслись в сторону МКАДА, оставив после себя дымящиеся яблоки и запах свободы.
Зинаида Прокофьевна медленно повернулась к сыну. Тот икнул.
— Валерочка, — прохрипела она, и кримплен затрещал на ее плечах. — Скажи ей! Ты муж или мокрое место?!
Валера посмотрел на жену. Потом на пустую синюю папку. Потом в окно, где таяла пыль от копыт.
— Мама, — неожиданно глубоким баритоном сказал он. — А вот если представить, что мы все — лишь пиксели в мониторе гигантского хомяка, то имеет ли смысл понятие «квартирный вопрос»?
Зинаида Прокофьевна схватилась за сердце, осела мешком с картошкой прямо в миску с салатом и потеряла сознание. Люрекс на ее груди последний раз блеснул и погас.
Агриппина закрыла синюю папку, завязала тесемки бантиком и убрала ее обратно в коридор. Затем достала две чашки, плеснула в них остывшего чая и подвинула одну мужу.
— Пиксели имеют значение только при низком разрешении, — ответила она на его философский вопрос. — А теперь иди вынеси мусор. И маму свою забери, она салат закапывает.
И они жили долго и счастливо. Валера устроился работать смотрителем в музей асфальтоукладчиков, нашел там глубокий внутренний покой и больше никогда не повышал голос. Зинаида Прокофьевна после того дня перестала носить люрекс, перешла на мягкий фланель, полюбила вышивать крестиком иконы и иногда задумчиво смотрела на запад, ожидая возвращения конного патруля. А Агриппина каждое воскресенье возила в детский дом №5 пирожки с капустой, искренне радуясь, что наследство родителей восемнадцатого века помогло детям двадцать первого.