«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 31
Следующие три дня Художников приходил к Лунтику с точностью, которой могли бы позавидовать даже военные. Ровно в десять утра в коридоре раздавались его размеренные шаги, затем тихо открывалась дверь палаты, и Сергей Леонидович, неизменно здороваясь, занимал своё место рядом с койкой.
Для ребёнка, у которого весь мир в какой-то момент перестал быть предсказуемым, из-за чего был отвергнут и отодвинут за невидимую и почти непроницаемую стену, постоянство имело особое значение. Художников понимал это слишком хорошо. Люди, пережившие травму, прежде всего теряют ощущение безопасности, а вместе с ним и веру в то, что завтрашний день будет хоть немного похож на сегодняшний. Поэтому он приходил всегда в одно и то же время, садился на один и тот же стул и начинал разговор одинаково спокойно, будто между ними давно существовала негласная договорённость.
В первый день он намеренно расположился не напротив мальчика, а немного сбоку. За годы работы Сергей Леонидович усвоил простую истину: иногда присутствие человека воспринимается легче, если он не пытается смотреть прямо в душу. Прямой взгляд требовал ответа, а Лунтик сейчас не мог позволить себе даже этого. К тому же так его обучали на занятиях в университете: сидя прямо напротив пациента и глядя ему в лицо, психолог становится похожим не на специалиста, желающего помочь, а на следователя на допросе. И значит, это вызовет ещё более сильную защитную реакцию. А, как известно, невозможно разговорить человека, который тебя жутко боится.
Мальчик сидел, подтянув колени к груди и уставившись в деревья за окном. Погода сегодня выдалась солнечной, лёгкий ветерок колыхал ветви одетых в изумрудную зелень тополей.
– Знаешь, Лунтик, – произнёс Художников после недолгого молчания, – когда я был маленьким, то очень боялся темноты, – он говорил так, словно рассказывал историю старому знакомому. – Мне казалось, что под кроватью живут чудовища. Причём появляются там исключительно по ночам. Днём они, видимо, уходили по своим важным жутким делам. Я был совершенно уверен, что стоит мне закрыть глаза, как они сразу поймут, что настал их звёздный час.
На мгновение уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
– И тогда мой дедушка сказал мне одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь. Он сказал: «Серёжа, ты должен понять две простые вещи. Тьма – это лишь пустота, в которой нет света. Если зажечь фонарик или свечку, то она рассеется, и ты увидишь, что там ничего нет. А вторая важная вещь, внучок, – это то, что мы боимся того, чего никогда не видели. Вот ты когда-нибудь вживую видел чудовищ?» Я помотал головой. Дедушка усмехнулся в свои густые седые усы: «Вот видишь!» – и потом он дал мне старенький карманный фонарик.
Сергей Леонидович сделал небольшую паузу.
– Я держал его под подушкой. И каждый раз, когда просыпался среди ночи, включал свет и убеждался, что никаких монстров в темноте нет.
Психолог рассказывал спокойно, без назидания. Не пытался чему-то научить, а просто делился приятными воспоминаниями.
– Забавно, но спустя много лет я понял, что дедушка был прав и когда говорил про вторую вещь. Наши страхи живут внутри нас, а не снаружи. Они возникают только в нашей голове и становятся особенно огромными именно тогда, когда мы остаёмся наедине. И знаешь, Лунтик, у меня для тебя есть подарок, – с этими словами Гоген достал из кармана и положил перед мальчиком на койку маленький фонарик. – Это для того, чтобы ты, если вдруг проснёшься ночью, ничего не испугался. А второй фонарик у тебя уже есть.
Психолог внимательно смотрел на выражение лица мальчика и с удовлетворением заметил, что тот заинтересовался, откуда, мол, у него взяться второму фонарику. Эмоция была едва различима, но Гоген недаром променял хирургию на психологию. Ему очень нравилось замечать эти крошечные и минимальные изменения, дающие понять, что он на правильном пути, и терапия работает.
– Ты, конечно же, спросишь меня: «Дядя Серёжа, что за дела? Откуда у меня второй фонарик? Да ещё в голове. Вы сами-то случайно не ку-ку?» – на этот раз он улыбнулся, и хотя мальчик остался беспристрастным, всё-таки вновь показалось: засияло что-то в глубине глаз. – Нет, Лунтик, со мной всё хорошо. А твой фонарик находится внутри тебя. И он нужен для того, чтобы разгонять свои страхи. Достаточно его включить, и все они разбегутся. Как тараканы. Однажды ты обязательно им воспользуешься. Не сегодня. И, может быть, даже не завтра. Но обязательно.
Лунтик не пошевелился. Со стороны могло показаться, что мальчик не слышит ни единого слова. Однако Сергей Леонидович заметил то, что не заметил бы случайный наблюдатель. Дыхание ребёнка, до этого быстрое и поверхностное, постепенно становилось глубже и ровнее. Поэтому психолог продолжил.
Гоген неторопливо рассказывал о своём детстве, о старом велосипеде, на котором однажды въехал в канаву и потом целый месяц убеждал всех, что это была тщательно спланированная аварийная посадка. Вспоминал, как потерялся в лесу и был уверен, что никогда не найдёт дорогу домой, пока не увидел знакомую тропинку, ведущую к поляне, где они с дедом собирали землянику.
Потом рассказал о соседской собаке.
– Рядом жил огромный пёс по кличке Буран. По крайней мере, мне он таким казался. Большущим и страшным. Сейчас я подозреваю, что он был размером примерно с маленькую табуретку, но тогда ведь и я был намного меньше. Вот примерно как ты.
Сергей Леонидович тихо усмехнулся.
– Я боялся его до дрожи в коленях. Боже мой, как он лаял, когда мимо их двора проходил кто-нибудь чужой! Мне казалось, что он сейчас перепрыгнет забор, нападёт на этого человека и порвёт его, как тузик грелку. Только этого никогда не случалось. То ли потому, что буран не слишком высоко умел прыгать, и ли забор оказался для него высоковат. Но однажды случился форменный ужас, – Гоген произнёс это немного игривым тоном, продолжая внимательно наблюдать за реакцией своего маленького пациента.
Никакой реакции.
– Однажды сосед забыл закрыть калитку. Я не знал об этом, когда возвращался из магазина с хлебом и колбасой, – меня за ними отправила бабушка. И вот я уже прошёл соседский дом, приближаюсь к своему и вдруг слышу за спиной частое дыхание. Оборачиваюсь, смотрю, а там этот пёс Буран. Замер от ужаса. Стою не шелохнувшись и думаю: «Вот как сейчас накинется на меня, как вцепится зубами в ляжку!» – Чтобы проиллюстрировать это, психолог резко выбросил вперёд правую руку и цапнул пальцами простыню напротив Лунтика.
Мальчик трижды быстро моргнул.
«Значит, работает!» – подумал Сергей Леонидович и продолжил.
– Вот что мне было делать? Развернуться и бежать? Но он всё равно догонит. Короче, пришла мне в голову одна мысль. Достал я из сумки колбасу, оторвал кусочек и бросил этому Бурану. Он подошёл, понюхал и тут же проглотил. Потом был ещё кусочек и ещё, пока вся палка у него в животе не оказалась. И знаешь, что было дальше?
Лунтик никак не отреагировал, но Гоген буквально инстинктивно чувствовал, что мальчик готов спросить: «А что было потом?»
– Буран медленно подошёл ко мне и вдруг уткнулся мордой прямо в ногу. Не понюхал, а просто наклонил голову и лбом – бум. Встал так и стоял. Я сначала не понял, чего это он. Потом догадался: «спасибо» сказал. Оказывается, никакой он был не злой, а просто голодный. Хозяин его кормила редко. Конечно, мне от бабушки потом прилетело за ту палку колбасы. Но зато я больше не боялся соседскую собаку. Вот видишь, Лунтик, порой всё совсем не так, как нам кажется. И знаешь, что я понял? Иногда то, чего мы боимся больше всего, на самом деле просто хочет, чтобы его перестали бояться.
Он не торопился и не пытался заполнить каждую минуту разговора. Между словами оставалось достаточно места для тишины.
– Страх – очень упрямая штука, Лунтик. Он умеет убеждать нас, что останется навсегда. Что дождь никогда не закончится, что солнце больше не взойдёт и что впереди ничего нет, кроме очередного плохого дня. Но знаешь, что самое неприятное для страха? Он всегда ошибается.
Снаружи жаркий июльский ветер качнул ветви старого тополя.
– Дождь может идти долго. Иногда очень долго. Но однажды человек просыпается и понимает, что ночью что-то изменилось. Воздух стал другим, небо посветлело, а в лужах отражается солнце. И тогда оказывается, что всё это время дождь не побеждал. Он просто был частью пути, по которому каждый из нас идёт.
Сергей Леонидович просидел рядом с мальчиком почти час. Он не просил ответить. Не пытался заставить мальчика вернуться в мир раньше, чем тот будет к этому готов. Когда пришло время уходить, Художников медленно поднялся со стула и привычным движением поправил футболку (белый врачебный халат он решил на время бесед с мальчиком не надевать, чтобы казаться ему не лечащим врачом, а просто человеком, приходящим поговорить по душам). Притом футболку он выбрал не камуфляжную, а с принтом. На ней был нарисован Колобок из фильма «Последний богатырь».
– Ну что ж, – произнёс Гоген, направляясь к двери, – завтра в десять я снова загляну к тебе.
Он взялся за дверную ручку и в этот момент заметил движение. Совсем небольшое. Лунтик едва заметно повернул голову в его сторону. Любой другой человек мог бы решить, что ему показалось. Но Сергей Леонидович слишком долго работал с людьми, чтобы не заметить разницу между случайностью и первым осторожным шагом навстречу. И, выходя из палаты, он впервые за последние дни поймал себя на мысли, что, возможно, они действительно успеют найти дорогу обратно раньше, чем мальчик окончательно забудет, как выглядит мир по ту сторону своей тишины.
Выйдя из палаты, Художников увидел Валю в коридоре. Она стояла у окна, но было понятно, что она не смотрит ни на природу, ни на людей, проходящих мимо. Всё её внимание оставалось там, за закрытой дверью, где сейчас находился Лунтик. Сергей Леонидович остановился рядом с ней и несколько секунд молчал, словно не хотел разрушать ту осторожную тишину, которая окружала этот день.
– Есть небольшой прогресс, – наконец сказал он.
Валя сразу повернулась к нему.
– Что случилось?
– Он повернул голову в мою сторону.
Для кого-то эти слова могли бы показаться незначительными. Но Парфёнова знала, сколько они ждали хотя бы такой маленькой реакции.
– Лунтик действительно меня услышал. Не просто находился рядом с человеком, а отреагировал на его присутствие. Это значит, что контакт с внешним миром у него не потерян. Он знает, что я рядом. Просто пока не спешит открываться.
В глазах Вали появилась надежда, осторожная и светлая, хотя она старалась не позволять себе слишком сильно верить в хороший исход.
– Что вы будете делать дальше? – спросила она.
Художников немного подумал.
– Завтра принесу ему книгу.
– Книгу?
– Да. Детские стихи. Иногда самые простые вещи оказываются самыми важными. Особенно для ребёнка. Знакомый ритм, спокойный голос, слова, в которых нет требований и вопросов. Это может помочь ему снова почувствовать связь с чем-то безопасным.
На следующий день Сергей Леонидович пришёл в палату ровно в обещанное время. В руках у него была старая, немного потрёпанная книга с выцветшей обложкой. Это был сборник детских стихотворений, знакомый ему ещё с собственного детства. Книга, которую Гоген возил с собой всюду, сделав своеобразным психологическим якорем, дающим возможность из суровой реальности возвращаться в прекрасные моменты детства, давно потеряла первоначальный вид: страницы стали мягкими от времени, некоторые уголки были загнуты, а на полях кое-где остались следы карандашных пометок.
Он выбрал её не случайно. В своей работе Художников не раз замечал, что для человека, пережившего сильное потрясение, особенно важны простые и узнаваемые вещи. Они не требуют усилий, не заставляют вспоминать болезненные события, не вынуждают объяснять то, что невозможно объяснить словами. Ритм стихов, спокойная мелодика строк и сам голос человека рядом могли стать первым маленьким мостом обратно к реальности.
Он снова сел на своё привычное место – немного сбоку от кровати, чтобы не заставлять Лунтика чувствовать себя под наблюдением. Затем открыл книгу и тихо сказал:
– Сегодня я принёс тебе кое-что интересное.
Мальчик не отреагировал. Но Гоген уже не ждал мгновенного ответа. Он раскрыл книгу и начал читать.
– «Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка. Со скамейки слезть не мог, весь до ниточки промок...»
Он ненадолго поднял взгляд на Лунтика.
– Знаешь, мне всегда было жалко этого зайку. Он такой маленький, один, вокруг дождь, а рядом никого нет.
Сергей Леонидович провёл пальцем по строчке.
– Но я почему-то всегда думал, что эта история не могла закончиться так грустно. Мне кажется, что кто-то всё-таки заметил его. Кто-то проходил мимо, увидел маленького мокрого зайку, взял его на руки и понёс домой. Высушил, согрел, накормил. Потому что иногда именно в самый трудный момент появляется человек, который помогает тебе выбраться.
Он сделал небольшую паузу и продолжил читать.
Страница за страницей сменяли друг друга знакомые строки. Психолог читал про мишку, которому оторвали лапу, про бычка, который осторожно идёт по доске, стараясь не упасть, про лошадку, которая везёт детей и продолжает свой путь, даже когда устала. Его голос оставался спокойным и ровным. Он не старался специально сделать его весёлым или слишком выразительным. Просто читал так, как читали детям раньше – без спешки, с теплом и вниманием.
Иногда останавливался, оставляя между стихами несколько секунд тишины. При этом Гоген внимательно следил за состоянием Лунтика. Его дыхание оставалось спокойным, ровным. Взгляд ещё был направлен в одну точку, но время от времени едва заметно смещался в сторону книги, которую держал Сергей Леонидович.
Когда Художников дошёл до стихотворения о медвежонке, который потерял маму, но в конце всё-таки нашёл её, вдруг заметил едва уловимое движение. Ресницы Лунтика дрогнули. Всего на мгновение. Но этого было достаточно. Сергей Леонидович не показал, что заметил. Не стал останавливаться и пытаться усилить этот момент вопросами или словами поддержки. Он понимал: сейчас самое важное – не испугать эту хрупкую реакцию.
Поэтому он просто продолжил читать. А внутри постепенно укреплялось чувство, что они движутся в правильном направлении. Когда книга закончилась, Художников аккуратно закрыл её и положил на колени.