Пётр Савельевич Кузьмин проснулся, как всегда, в шесть утра. Не потому что будильник, а потому что организм за сорок лет службы привык вставать по расписанию, которого давно не существовало. Он вышел на веранду, вдохнул утренний воздух, пахнущий свежескошенной травой и чуть-чуть соляркой от соседского генератора, и первым делом обошёл хозяйство взглядом инспектора.
Взгляд его, впрочем, редко бывал удовлетворённым.
– Опять эта лейка трещит, – пробормотал он, поднимая с земли пластиковую посудину ядовито-зелёного цвета, купленную дочерью Ольгой месяц назад. – При первых заморозках лопнет пополам. Гарантия, тьфу.
Соседи по садовому товариществу давно привыкли к тому, что Пётр Савельевич – человек особого склада. Тридцать два года в интендантской службе оставили на нём неизгладимый отпечаток: он признавал только вещи "гостовского" образца, тяжёлые, суровые и способные пережить как минимум одну небольшую войну. Всё остальное он называл коротким и убийственным словом "пластик’’: независимо от того, из чего вещь была сделана на самом деле.
Тостер, подаренный на прошлый Новый год, он вернул в магазин через неделю: "недожаривает, кощунство, а не хлеб". Электрический чайник признал негодным из-за "слишком тихого" щелчка выключения – не иначе, сломается через месяц. Садовые перчатки забраковал, едва понюхав: "химией разит, между прочим, у меня же аллергия". Продавщицы в местном магазине хозтоваров, завидев на пороге его крепкую фигуру в олимпийке и с неизменной авоськой, украдкой крестились и просили коллег подменить их на кассе.
– Папа, ну сколько можно, – вздыхала Ольга каждый раз, когда очередная покупка возвращалась домой с чеком возврата. – Это же не пятидесятые годы, вещи сейчас другие делают.
– Вот именно, что другие, – отрезал Пётр Савельевич. – Раньше вещь делали на совесть, чтобы сыну от отца переходила, а внуку от сына. А сейчас – купил, попользовался сезон и выкинул. Одноразовая цивилизация.
В этом году, впрочем, зять Михаил решил зайти с козырей. На день рождения тестя, а исполнялось Петру Савельевичу ровно шестьдесят один, он лично, без подсказок Ольги, выбрал подарок: компактный немецкий культиватор для грядок, лёгкий, манёвренный, с аккумулятором, способным работать без подзарядки почти два часа.
В магазине консультант расписывал его достоинства минут двадцать: эргономичная рукоятка, бесшумный мотор, вес всего восемь килограммов: идеально для человека в возрасте, у которого поясница давно просит пощады.
Михаил привёз коробку на дачу лично, гордый собой, и торжественно вручил её тестю прямо на веранде, при всех гостях.
Пётр Савельевич распаковывал подарок медленно, с видом сапёра, разминирующего снаряд. Извлёк культиватор, повертел его в руках, взвесил на ладони, будто определяя годность боеприпаса.
– Это что за игрушка? – произнёс он наконец таким тоном, каким обычно объявляют выговор нерадивому подчинённому. – Тут же один пластик кругом, Миша. Корпус – пластик, ручки – пластик, даже ножи, гляжу, из какого-то сплава подозрительного. Он мою глину даже не поцарапает.
– Пётр Савельевич, это же современные материалы, ударопрочные, – попытался объяснить Михаил, чувствуя, как улыбка на его лице каменеет. – И полтора килограмма батарея, весь агрегат восемь кило – вам легче будет с грядками управляться.
– Легче, – хмыкнул тесть, будто услышал анекдот. – Мне тяжести не мешают, я мужик ещё крепкий. А вот эта штука у меня в руках через месяц рассыплется – точно вам говорю, опыт подсказывает. Сдавай её назад, Миша, пока чек не потеряли.
Ольга за спиной мужа тихо застонала и закрыла лицо ладонью. Гости за столом сделали вид, что увлечены салатом.
Михаил молча забрал коробку и понёс её обратно в сарай: туда же, куда за последние годы перекочевали и тостер, и чайник, и с десяток других "неполноценных" подарков. Ольга проводила мужа виноватым взглядом, а Пётр Савельевич, довольный собой, вернулся к чаепитию, будто и не заметил, что настроение за столом заметно поубавилось.
– Папа, ну хоть бы спасибо сказал, – тихо заметила Ольга, убирая со стола пустые тарелки. – Человек старался, выбирал.
– Спасибо скажу, когда что-то путное подарят, – отрезал Пётр Савельевич. – А за пластик благодарить не собираюсь, у меня принципы.
Так начиналось это лето – лето, которое запомнится всему садовому товариществу "Заря" на долгие годы вперёд.
Великий отказ
Неделю спустя, в субботу вечером, на веранде дома Кузьминых происходил разговор, который потом ещё долго вспоминали и пересказывали друг другу и Ольга, и сам Михаил, и даже случайно услышавший часть беседы сосед Семён Митрич.
– Миша, ты когда в магазин-то соберёшься? Культиватор твой третью неделю в коробке в сарае стоит, только место занимает, – начал Пётр Савельевич, прихлёбывая чай с мятой, который сам же и заваривал, гордясь особым рецептом.
Михаил, до этого момента державшийся стоически, вдруг ощутил, как внутри него что-то тихо, но окончательно щёлкнуло. Он отставил кружку.
– Не поеду, Пётр Савельевич.
– Что значит не поеду? – тесть даже поперхнулся чаем.
– То и значит. Я выбирал этот культиватор две недели, читал обзоры, ездил в три магазина, сравнивал характеристики. Хорошая вещь, немецкая сборка, гарантия три года. Не нравится – сдавайте сами. Права потребителя у вас есть, чек тоже есть, магазин в пятнадцати минутах на автобусе.
– Я, между прочим, на машине привык ездить, а не на автобусах трястись, – вставил Пётр Савельевич с достоинством.
– А я вас туда возить не буду, – спокойно, но твёрдо ответил Михаил. – Простите, но я устал. Сколько уже было? Тостер, чайник, перчатки, три пары резиновых сапог, две лейки, термос... Я не завод по производству бытовой техники, чтобы удовлетворять ваши требования к ГОСТу шестидесятых годов.
На веранде повисла тишина, густая, как августовский зной. Ольга переводила взгляд с отца на мужа, не решаясь вмешаться – она давно поняла, что в этот раз спор придётся довести до конца без неё.
Пётр Савельевич медленно поставил кружку на стол. Лицо его приобрело оттенок вареной свёклы – верный признак того, что задета была не просто мужская гордость, а что-то более глубокое, интендантское, невыразимое словами.
– Ах, вот оно как, значит, – произнёс он тихо, и от этой тихости всем стало ещё тревожнее, чем от крика. – Ну хорошо. Я сам разберусь. Мне чужой помощи не требуется, я не инвалид.
Наутро, едва рассвело, Пётр Савельевич снял с антресолей старую военную планшетку, в которой хранил документы и – как оказалось – заначку, скопленную за годы "на чёрный день". День, по-видимому, настал.
Он вызвал грузовое такси – не легковое, а именно грузовое, "на всякий случай", – и поехал не в тот скромный магазинчик хозтоваров в посёлке, куда обычно возвращали покупки, а на настоящую загородную базу сельхозтехники, которую приметил ещё в прошлом году, проезжая мимо на рейсовом автобусе.
Продавец на базе, молодой парень в комбинезоне, минут пятнадцать пытался переубедить сурового пенсионера, предлагая ему более лёгкие бензиновые модели.
– Дедуль, вот этот, "Нева", отличная модель, всего сорок пять кило, для дачи в самый раз...
– Мне не сорок пять кило нужно, а вещь, – отрезал Пётр Савельевич, уже направляясь мимо аккуратных рядов лёгкой техники в дальний угол ангара, где выстроились в шеренгу настоящие исполины: тяжёлые дизельные мотоблоки на здоровенных колёсах, с чугунными редукторами и рычагами, похожими на рычаги танкового управления.
Взгляд его остановился на одном экземпляре – угрюмом, тёмно-зелёном чудовище весом сто пятьдесят килограммов, с мотором в двенадцать лошадиных сил и надписью "Сделано с гарантией на десятилетия" прямо на металлической табличке.
– Вот это для настоящих мужчин, – прошептал Пётр Савельевич с почти религиозным трепетом, поглаживая холодный чугунный бок агрегата. – Беру.
Продавец только развёл руками и пошёл оформлять документы, мысленно уже сочиняя историю для коллег о суровом дедушке, который выбрал самый тяжёлый мотоблок в ангаре, даже не спросив цену.
Пахота с огоньком
Слух о том, что Пётр Савельевич привёз на дачу "настоящего зверя", разнёсся по товариществу быстрее, чем распространяется запах шашлыка в выходной день. К субботнему утру, когда должен был состояться торжественный запуск техники, у забора Кузьминых собралась целая делегация зрителей: сосед Семён Митрич с супругой, пара дачников из соседних участков и даже почтальонша, специально задержавшаяся на маршруте.
Мотоблок стоял посреди двора, как памятник самому себе – массивный, тёмно-зелёный, пахнущий соляркой и типографской краской новой инструкции, которую Пётр Савельевич принципиально не открывал: "Я в армии не такую технику осваивал, разберусь".
– Ну что, Савельич, показывай своего коня, – с ехидцей крикнул через забор Семён Митрич, вечный соперник в вопросах садоводства, между которыми уже который год шла необъявленная война за звание лучшего урожая на участке. – Или всё же кишка тонка завести такого монстра?
Задетый за живое, Пётр Савельевич засучил рукава, кряхтя опустился на корточки перед мотоблоком: радикулит тут же напомнил о себе острой болью, и с третьей попытки дёрнул шнур стартера.
Дизель отозвался долгим, надрывным чиханием, выплюнул клуб чёрного дыма прямо в лицо хозяину и наконец завёлся с таким грохотом, что где-то в кустах испуганно снялась стая ворон, а собака Митричей, привязанная у будки, разразилась истошным лаем.
– Во даёт! – восхищённо выдохнул кто-то из зрителей за забором. – Как тепловоз прямо!
Пётр Савельевич, весь в мыле от гордости и волнения, вцепился в рукоятки обеими руками. Мотор ревел, тряс всей своей массой, и в первую же секунду стало ясно: это не он управляет мотоблоком, а мотоблок решает, куда идти сам.
– Стой! Куда пошёл! – закричал Пётр Савельевич, но чугунный кабан, почувствовав, видимо, вкус свободы после долгого заточения в ангаре, рванул вперёд с неожиданной для своего веса прытью, потащив хозяина за собой по свежевскопанной грядке, как норовистый бык тащит незадачливого пастуха.
Ольга, наблюдавшая эту сцену из окна кухни с чашкой кофе в руках, выронила чашку.
– Миша! – закричала она мужу, который в этот момент как раз чинил забор с обратной стороны участка. – Беги скорее, у папы там ЧП!
Пётр Савельевич тем временем боролся с техникой всеми доступными ему интендантскими навыками, но грядка закончилась быстрее, чем закончилась инерция мотоблока. Машина, взревев ещё яростнее на неровности почвы, взяла курс прямиком на соседский забор – ветхий, деревянный, простоявший на этом месте, кажется, ещё со времён царя Гороха.
– Митрич, отойди! – только и успел крикнуть Пётр Савельевич, прежде чем и он сам, и его чугунное детище скрылись в облаке пыли, щепок и разлетающихся в стороны дощечек забора.
Прорыв обороны
Потом соседи по товариществу "Заря" пересказывали ещё много лет, слегка приукрашивая детали с каждым новым рассказом, – но и без прикрас история была достойна отдельной главы в летописи дачного посёлка.
Мотоблок, снеся забор Семёна Митрича на протяжении добрых трёх метров, не остановился на этом скромном достижении. Вдохновлённый преодолённым препятствием, он рванул дальше, прямиком через грядки с клубникой, мимо парника с огурцами, и врезался, наконец, в гордость и радость Семёна Митрича – новенькую, только этой весной установленную теплицу из поликарбоната, внутри которой росли элитные помидоры сорта "Бычье сердце", выращенные из семян, выписанных аж из Голландии.
Треск ломающегося поликарбоната, звон металлических дуг каркаса и надрывный рёв дизеля слились в единую какофонию, которую, казалось, было слышно на другом конце товарищества.
Когда пыль немного осела, взорам собравшихся предстала картина, достойная кисти живописца-баталиста: Пётр Савельевич, красный, взмокший, но целый и невредимый, стоял по колено в разбросанных помидорных кустах рядом со своим чугунным мотоблоком, который, наконец, заглох: то ли от перегрузки, то ли просто устав от собственных подвигов, застряв передними колёсами прямо в остатках теплицы.
Семён Митрич выбежал из дома в трусах и майке, с полотенцем на шее: как раз собирался бриться, и, увидев останки своей теплицы, издал звук, средний между стоном и рычанием.
– Савельич! Ты что творишь, изверг! – заорал он, всплеснув руками. – Это ж моя теплица! Помидоры! Голландские! Я их полгода растил!
– Я тебе разве виноват, что у тебя почва неровная, Митрич? – попытался огрызнуться Пётр Савельевич, хотя голос его звучал куда менее уверенно, чем обычно. – Техника нормальная, просто грунт у тебя тут вспученный какой-то, кочки везде...
– Кочки?! – Семён Митрич задохнулся от возмущения. – Да у меня участок ровнее твоей лысины, а ты мне тут про кочки заливаешь!
На шум прибежал Михаил, наскоро отряхивая с рук строительную пыль. Оценив масштаб бедствия одним профессиональным взглядом человека, привыкшего разруливать кризисные ситуации на работе, он первым делом бросился глушить мотор, хотя тот уже и сам заглох, а затем принялся аккуратно, но решительно вытаскивать мотоблок из плена искорёженного поликарбоната.
– Пётр Савельевич, вы целы? – спросил он тестя, придирчиво осматривая того на предмет травм.
– Цел, цел, – буркнул тот, отряхивая штаны от земли и всем своим видом стараясь показать, что ничего особенного не произошло, обычное дело, боевые манёвры. – Немного газанул, только и всего.
Дальше на веранде дома Митричей состоялся разговор, который дипломаты назвали бы "трудными переговорами". Михаил, извинившись перед соседом за тестя (сам Пётр Савельевич извиняться категорически отказывался, ссылаясь на "неровную почву" как на объективное обстоятельство непреодолимой силы), взял на себя организацию восстановления теплицы и компенсацию за раздавленные кусты голландских помидоров.
Семён Митрич, впрочем, быстро отошёл от гнева и, разглядывая застрявший в обломках чугунный агрегат, не удержался от смеха:
– Ну ты, Савельич, даёшь. Я тридцать лет тут дачую, такого зрелища не видал. Небось теперь вся округа судачить будет.
– Пусть судачат, – мрачно отозвался Пётр Савельевич, глядя, как Михаил с помощью соседского трактора вытягивает поверженного чугунного монстра из руин теплицы.
Лопата системы "на века"
Прошла неделя. Теплица Семёна Митрича, благодаря стараниям и деньгам Михаила, была восстановлена в рекордные сроки: новый поликарбонат, новый каркас, а в качестве извинения Ольга отвезла соседям банку домашнего клубничного варенья и коробку конфет, чем окончательно растопила остатки соседской обиды.
Чугунный мотоблок, виновник всего переполоха, недолго простоял в сарае, вызывая у Петра Савельевича смешанные чувства: не то гордость, не то стыд. В итоге здравый смысл, впервые за это лето, взял верх: Пётр Савельевич позвонил перекупщикам металлолома, и уже через пару дней монстр отправился в свой последний путь на грузовике, оставив после себя лишь примятую траву во дворе и вырученную сумму, которая едва покрыла треть его первоначальной стоимости.
На вырученные деньги Пётр Савельевич отправился, разумеется, не в магазин современной техники, а на блошиный рынок в райцентре, где после долгих торгов приобрёл простую, тяжёлую штыковую лопату старого образца: с деревянным черенком, отполированным чужими ладонями до блеска, и стальным штыком, потемневшим от времени, но по-прежнему острым.
В субботу утром, когда Михаил и Ольга вышли на веранду с чашками кофе, они застали умилительную картину: Пётр Савельевич в старой военной панаме увлечённо копал грядку под будущий чеснок, вгоняя лопату в землю с методичностью человека, вернувшегося наконец к любимому делу.
– Вот это техника, – приговаривал он себе под нос, довольно кряхтя после каждого броска земли. – Никакой тебе электроники, никакого дизеля вонючего. Чистая польза для здоровья, разминка для спины, и никаких заборов сносить не надо.
Михаил, глядя на тестя, только покачал головой и, не говоря ни слова, отправился в дом. Через несколько минут он вернулся с двумя запотевшими кружками холодного домашнего кваса: того самого, что Пётр Савельевич готовил по своему секретному рецепту ещё с советских времён.
– Держите, Пётр Савельевич. Заслужили.
Тесть выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони, взял кружку и с удовольствием сделал большой глоток.
– Хорош квасок, – крякнул он одобрительно. – Хоть тут не подвёл.
Они стояли рядом – зять и тесть, – глядя на свежевскопанную грядку, залитую утренним солнцем, и молча, без единого слова, понимающе улыбались друг другу. Между ними, кажется, впервые за долгое время не было ни спора, ни упрёка – только тихое, немного ироничное перемирие, которое, как знают все дачники со стажем, порой стоит дороже любой самой надёжной техники.
Ольга, наблюдавшая эту сцену с веранды, улыбнулась про себя и подумала, что, пожалуй, именно ради таких моментов и стоило пережить всё это дачное лето, с его сломанными заборами, раздавленными помидорами и одним особенно упрямым чугунным мотоблоком, который, впрочем, навсегда останется главной легендой товарищества "Заря".
Дорогие дачники и садоводы! Сталкивались ли вы в своей жизни с такой "сверхнадёжной" техникой, которая в итоге приносила больше хлопот, чем пользы?