Что может быть страшнее предсмертной записки? Наверное, только записка, которая доказывает: люди пережили катастрофу, ждали помощи, но помощь к ним не пришла.
Осенью 2000 года такими документами стали листы, найденные у капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова. Его слова разошлись по всей стране: «Здесь темно писать, но на ощупь попробую… Шансов, похоже, нет».
Позднее возникла легенда: власти якобы спрятали главную часть послания, потому что офицер успел сообщить правду о гибели атомохода.
Но была ли записка государственной тайной? Или словом «засекретили» назвали более прозаическую, хотя и неприятную историю?
Взрыв, после которого остались живые
12 августа 2000 года атомный подводный ракетный крейсер К-141 «Курск» участвовал в учениях Северного флота в Баренцевом море. В 11:28 был зафиксирован первый взрыв, примерно через две минуты — второй. Погибли все 118 человек, находившихся на борту.
Официальное расследование связало катастрофу с утечкой перекиси водорода из практической торпеды 65-76. Первый взрыв вызвал пожар, затем сдетонировал боезапас носового отсека. Версия столкновения с иностранной подлодкой, которую первоначально продвигали некоторые руководители флота, подтверждения не получила.
Главное открытие записки Колесникова заключалось не в объяснении причины аварии. Находясь в кормовой части корабля, он едва ли мог знать, что именно произошло в первом отсеке.
Записка сообщала другое: после двух взрывов как минимум 23 моряка оставались живы.
Люди из шестого, седьмого и восьмого отсеков собрались в девятом, самом кормовом. Колесников, командир турбинной группы седьмого отсека, оказался одним из старших выживших офицеров и фиксировал положение экипажа.
Одна из записей, сделанная ещё ровным почерком, сообщала: «Здесь 23 человека… Никто из нас не может выйти на поверхность». Её относили примерно к 13:15, то есть она появилась более чем через полтора часа после второго взрыва.
Это разрушало удобную формулу, будто весь экипаж погиб мгновенно. Трагедия разделилась на две части: взрыв и неудавшееся спасение тех, кто его пережил.
«Олечка, я тебя люблю»
Позднее почерк становится неровным. Свет, по-видимому, уже погас. Колесников пишет на ощупь:
«Олечка! Я тебя люблю, не переживай сильно… Шансов, похоже, нет, процентов 10–20. Будем надеяться, что хоть кто-нибудь прочитает… Всем привет, отчаиваться не надо».
Человек в затопленной подлодке успокаивает жену, словно задерживается в командировке. Даже на границе смерти люди цепляются за нормальность.
Есть любопытная деталь: в разных публикациях время последней записи читали как 15:15 или 15:45. Противоречие объясняли тем, что последние цифры и строки были почти неразборчивыми.
Поэтому уверенно утверждать можно лишь одно: записка была написана через несколько часов после катастрофы, но точное время последней строки остаётся спорным.
Тело Колесникова и записку нашли в октябре во время водолазной операции. Уже в конце октября содержание начали цитировать, а на похоронах офицера в Петербурге демонстрировалась увеличенная копия части текста.
То есть послание не спрятали целиком: его ключевая часть стала известна ещё в 2000 году.
Так была ли записка засекречена?
Надёжных документов о присвоении самой записке грифа государственной тайны в открытом доступе нет.
Но оригинал стал вещественным доказательством по уголовному делу. Следствие ограничивало публикацию материалов, а представители флота говорили, что служебная часть относится к компетенции прокуратуры.
Всё 133-томное дело содержало сведения, составлявшие государственную тайну. В массовом сознании секретность дела быстро превратилась в «секретную записку». Бюрократия породила миф собственным молчанием.
Вдова офицера Ольга Колесникова в декабре 2000 года говорила:
«Записку я не видела. Мне обещали её отдать, но пока этого не произошло».
Отказ ей объясняли продолжающимся расследованием.
Это и стало первой причиной слухов: семья не получила оригинал, а общество видело главным образом перепечатанные фрагменты и пересказы чиновников.
Вторая причина — противоречивые сообщения. В ноябре «Известия» со ссылкой на неназванного флотского офицера писали, будто у Колесникова нашли две записки, одна из которых подробно описывала аварию и принятие им командования.
Северный флот эту информацию не подтвердил, но и ясного публичного объяснения не дал. Поэтому рассказ о «второй тайной странице» начал жить собственной жизнью.
Сообщения о драке и панике появились лишь в поздних пересказах со ссылками на анонимных свидетелей. Документального подтверждения им нет, а вдова моряка такие рассказы отвергала.
Ещё одна записка из девятого отсека
Есть и менее известная деталь. 8 ноября вице-премьер Илья Клебанов сообщил о другой записке, найденной у одного из моряков девятого отсека.
По переданному им содержанию, людям становилось плохо от угарного газа, они слабели, давление в отсеке росло, а самостоятельный выход казался смертельно опасным. Сам документ публике тогда не показали.
Это подтверждает, что гибель кормовой группы не была мгновенной. Однако точное время смерти всех 23 моряков установить бесспорно не удалось.
Можно ли было их спасти?
Записка доказывает, что люди пережили взрывы, но сама по себе не доказывает, сколько времени они прожили и успела бы иностранная помощь.
Факт выживания установлен; возможность успешного спасения остаётся предметом спора.
Даже в трагедии факты и предположения следует разводить, хотя человеческая память любит смешивать их в один драматичный коктейль.
Почему один лист оказался опаснее доклада
Послание Колесникова не раскрывает техническую причину катастрофы. В нём нет доказательств столкновения с иностранной подлодкой, заговора или мятежа экипажа.
Его сила в другом.
Один лист превратил абстрактные «потери личного состава» в 23 живых человека, сидевших в темноте. Он поставил вопрос не только о том, почему взорвалась торпеда, но и почему общество так долго получало запоздалую и противоречивую информацию.
Поэтому точнее говорить не «записку засекретили», а её удерживали в материалах следствия, публиковали фрагментами и не обеспечили прозрачности, которая могла бы остановить слухи.
Последние слова Колесникова оказались не обвинением и не сенсацией. Они были проще и потому сильнее:
«Отчаиваться не надо».
А как вы считаете: должны ли документы подобных катастроф после завершения расследования публиковаться полностью, даже если в них содержатся личные послания погибших?