В нынешнем году десятилетие отмечает программа поддержки национальных литератур народов России. За это время Объединенное гуманитарное издательство (ОГИ) выпустило девять антологий поэзии и прозы, а буквально пару месяцев назад вышел очередной том, посвященный литературному творчеству автохтонов Северного Кавказа — тех, что говорят на языках абхазо-адыгской и нахско-дагестанской семей. О национальной литературе нашей страны «Культура» поговорила с поэтом, переводчиком, главным редактором издательства ОГИ Максимом Амелиным.
— Правду ли говорят, что, когда вы начали работу над антологиями, никто толком не знал, на каких языках пишут в России?
— Да, это правда. Поначалу считалось, что таких языков около сорока. А выяснилось, что более шестидесяти! Причем всюду существуют крупные поэты, прозаики, драматурги, есть весьма достойная детская литература, художественная публицистика... Все это оставалось в регионах и практически не выходило на общероссийский уровень.
Книжный фестиваль «Красная площадь». Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"
— Как находили новых авторов? Ездили сами или ориентировались на рекомендации из регионов?
— Чтобы никому не было обидно, мы собирали совет, в который входили как писатели, так и специалисты по языкам, библиографы... Отдельно обращали внимание на поиск новых имен, молодых авторов, произведений, которые написаны в последние 35 лет.
Если советское время подсвечивало национальных авторов, то постсоветское забыло, хотя прошло уже треть века. Появились новые поэты, о которых никто не знает... В разных регионах к нашей просьбе относились по-разному. Где-то все поняли, где-то молодых поджали, а где-то вообще сказали: а у нас их нет.
— Я слышала, что в ряде случаев в процесс отбора вмешались именно вы и проявили «власть». Например, так было в случае с Мариной Корягиной из Чувашии. Якобы поэтессу поджимали на родине, потому что она писала слишком авангардно на своем языке...
— Марина Корягина — совершенно удивительный поэт. Она придумала новый литературный жанр — амфистроф, где текст можно читать с обеих сторон, и при этом он открывает два разных смысла. Уже после начала работы над антологией ее имя вошло в одну из книг мировых рекордов (не Гиннесса). Не думаю, что я как-то помог, Марина и до меня была известной поэтессой, участвовала в разных мероприятиях, в Москве ее хорошо знали.
А вообще, литература российских народов разная: где-то традиционализм считается заслугой, где-то есть стремление к чему-то более авангардному. Например, на нанайском и на мансийском пишут рэп. Помню, как долго мы ломали голову над стихами авангардного удмуртского поэта Петра Захарова: вот как его переводить на русский?..
Одной из задач антологии было помочь национальным поэтам заявить о себе.
Книжный фестиваль «Красная площадь». Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"
— Максим, на презентацию дагестанской книги съехалось немало писателей и поэтов с Северного Кавказа. Я обратила внимание, что все они прекрасно знакомы друг с другом и хорошо общаются. В этом ведь есть заслуга вашего проекта?
— Мне кажется, еще лет пятнадцать назад вы бы такого не увидели. Я участвовал в работе форумов писателей на Кавказе и обращал внимание на то, что представители разных народов Северного Кавказа даже за один стол друг с другом на садились. Одно из наших достижений состоит в том, что писателей удалось подружить с помощью форумов, фестивалей, конференций. Много лет мы собираем людей со всей страны, между ними уже завязались хорошие отношения. Причем переводят друг друга не только на русский язык, но, например, с дагестанских языков — на якутские. При этом используют русские подстрочники. Это и называется горизонтальными связями, они необходимы, чтобы пространство не расслаивалось и не замыкалось на одном регионе.
— Как подбирали переводчиков в проект?
— Старались привлекать людей, которые имели опыт перевода зарубежной литературы, чтобы они уважительно относились к оригиналу. Подбирали по возрасту и полу, чтобы женщина переводила женщину, мужчина — мужчину, и, допустим, чтобы дедушке не выпало переводить рэп, — при всем уважении, он его вряд ли поймет. Все они работали с подстрочниками, конечно.
Книжный фестиваль «Красная площадь». Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"
— Переводчик Виктор Куллэ рассказывал, что иной раз авторы подстрочников засовывали в них лишние метафоры: вместо «вышел в горы» в подстрочнике пишут «преисполненный смутных томлений».
— Да, была такая особенность. Поэтому авторам подстрочников выдавались методички, которые разработал Виктор Куллэ. Там были указания, рекомендации, поясняющие, что нужно поэтам-переводчикам, чтобы они понимали, о чем текст, какие в нем сложности. Просили их сохранять в подстрочниках что-то национальное. Некоторым приходилось объяснять: если в оригинале, например, двадцать строк, то в переводе не может быть в два раза меньше или в два раза больше...
А был и другой случай, когда получил подстрочник одного поэта, но без оригинала. Спрашиваю, а где же оригинал? А мне отвечают: переводи сердцем.
Сердце-то сердцем, конечно, но, как гласит восточная мудрость, «На Бога надейся, но верблюда привязывай».
Конечно, оригинал очень важен, и с ним нужно сверяться.
Максим Амелин. Фото: Александр Авилов/АГН "Москва"
— С какого языка народов России легче всего переводить?
— Все языки удивительны и разнообразны. Но если говорить о поэтах, то многим переводчикам очень понравился эрзянский: там ударение можно ставить на любой слог.
— Наверное, нельзя такое спрашивать, но все-таки спрошу... Зачем писать на национальных языках, если все эти авторы живут в России и прекрасно могут написать по-русски?
— Просто поэзия — это не о понимании. Поэзия — высшая форма языка, и поэта рождает язык. Так что разные языки создают разную поэзию.
Вот как поэту писать на другом языке, если есть свой? Только на своем языке ты можешь сказать свою последнюю правду.
Книжный фестиваль «Красная площадь». Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"
— Максим, у тебя есть классная птичья теория про поэтический кризис: поэты перестают писать, потому что, как птицы, выпевают центр пения…
— Про птиц мне мой друг, светило нейронно-мозговой биологии, рассказывал. Оказывается, у птиц в мозгу есть центр пения. Весной они его весь выпевают, и там все до единой клетки отмирают. А потом птицы летят на юг, где центр пения отрастает заново, и тогда они прилетают снова и снова поют…
Эту «птичью» теорию можно легко переложить на поэтов: по той же причине многие пишут в молодости, по той же причине первые поэтические книги — самые удачные… Первый текст, первая книга создаются на таланте, на центре пения, а дальше необходимо набирать мастерство, потому что центр пения, очевидно, иссякает.
— Как набирать мастерство?
— А у всех по-разному. Все мы хомо сапиенс и не можем быть вечно молодыми. Есть поэты романтического склада, которые выпевают свое и живут потом недолго. У моего поколения таким поэтом был Борис Рыжий, запоздалый постсоветский романтик. Последний год перед смертью он ничего не писал, и это обстоятельство могло как-то повлиять на его решение уйти. Иссяк центр пения, человек испугался: вот ты пел-пел и вдруг, как рыба, не можешь двух слов связать…
Но есть поэты другого склада, более… классицисты, что ли. Они живут долго, меняются на своем творческом пути. Причем на Западе таких поэтов больше, чем у нас.
— Что делать, когда не пишется? Переводить чужие стихи?
— Нет большого и серьезного поэта, у которого не было бы периода «не-письма». Возьмите Тютчева, Ходасевича… Пушкин не писал несколько лет. Но я все же считаю, что свои стихи лучше писать отдельно от переводов.
Книжный фестиваль «Красная площадь». Фото: Сергей Киселев/АГН "Москва"
— Наверное, в период молчания можно было бы и поучиться чему-нибудь?
— Хорошо, чтобы поэт был готов к новым песням. Все идеи висят в воздухе, и никто не знает: а вдруг к вам придет «Божественная комедия», а вы терцинами не владеете. А если новый «Евгений Онегин» свалится, а вы не знаете, что такое онегинская строфа? Человек, допустим, никогда не писал музыки, а к нему пришла симфония Шостаковича... Хоть в дурдом ложись, если не знаешь нотной грамоты.
— Я принимала участие в работе над переводами в антологию и столкнулась со странным. Некоторые кавказские поэты в процессе перевода начинали звучать с интонациями либо Беллы Ахмадулиной, либо Пастернака... Как избавляться от этого?
— Не надо избавляться. Внутри языка всегда существует как бы диалект, в который можно поместить поэта. Условно говоря, у поэта может быть основа есенинская, пастернаковская, а кому-то, может, Бродский подходит. Это похоже на примерочную, и нужно подобрать костюм под поэта. Даже когда переводишь на русский, нужно всегда искать другой язык. Самое главное, нельзя наряжать всех в костюм серой мыши.
На снимке вверху — Максим Амелин. Фото: Александр Авилов/АГН "Москва"