Лена повернула ключ и толкнула дверь плечом. В прихожей стояла чужая тумба. Тёмная, полированная, с медными ручками и кружевной салфеткой из толстого кружева. Обувницу, которую Лена собирала два вечера по картинкам из инструкции, сдвинули к стене и развернули лицом в угол, как провинившуюся.
— Я тут немного переставила, — сказала Тамара Ивановна из кухни, не оборачиваясь. — Тебе же неудобно было, всё на пол валилось.
На кухне кипел бульон. Окно было закрыто, хотя стоял июнь и в квартире нечем было дышать. Тамара Ивановна помешивала варево деревянной ложкой, привезённой из дома. У Лены деревянных ложек не водилось. На столе стояла солонка, тоже чужая: фарфоровая, с голубыми цветочками, из того сервиза, который свекровь возила с собой по всем съёмным квартирам тридцать лет.
— Тамара Ивановна, мы с Андреем договаривались на неделю. Когда у вас ремонт заканчивается?
— Андрюша говорил, затянулось. Стены не те попались, мастера переделывают.
Лена набрала мужа. Он ответил после шестого гудка.
— Лен, не начинай. Маме негде жить, пока там всё сохнет. Потерпи немного.
Немного. Лена повесила трубку и пошла переодеваться. В ванной на её полке стояли три пузырька с чужими лекарствами. Она переставила их на нижнюю, к запасному мылу. Утром пузырьки стояли на прежнем месте.
Лена ещё не знала, что «немного» растянется на десять месяцев, а закончится не разговором, а номером судебного пристава в телефонной книжке.
Тамара Ивановна приехала в первых числах июня с двумя чемоданами и картонной коробкой, перевязанной бельевой верёвкой. Из коробки были извлечены тумба в разобранном виде, деревянная ложка, набор вязальных крючков, три банки черноплодного варенья и фотография покойного мужа в рамке с отбитым уголком. Лена отдала ей кабинет: десять квадратных метров с раскладным диваном.
— Стол можешь не убирать, — сказала Тамара Ивановна. — Мне хватит места.
Лена убрала стол в кладовку. Потом купила мягкий плед, потому что свекровь мёрзла ночами даже в июне. Потом поменяла карниз в кабинете: старый скрипел, а Тамара Ивановна ложилась рано и просыпалась от каждого шороха. Потом передвинула в коридоре полку с обувью, чтобы свекровь не спотыкалась по дороге в туалет.
Тамара Ивановна благодарила коротко, без лишних слов, и первые дни Лена чувствовала себя почти хорошо. Пожилой человек, ремонт, неделя, ну две. Что тут страшного. Можно потерпеть. Она и терпела.
Лена работала в МФЦ, за окошком, восемь часов на ногах. Документы, очереди, люди, которые торопятся и никогда не приносят нужный комплект: то копия просрочена, то фотография не того размера, то доверенность без печати. К четырём часам дня голос у неё садился, к шести болели колени. Домой она возвращалась к семи, иногда позже. По дороге заходила в аптеку за лекарствами для свекрови: каптоприл, глицин, капли для глаз. Аптека была в другую сторону от остановки, семь минут пешком в одну сторону, но Лена не жаловалась.
Тамара Ивановна брала пакет и всякий раз говорила одно и то же:
— Андрюша тоже обещал завезти. Но тебе ведь по пути.
Лена кивала. Спорить не хотелось, и поправлять тоже: «по пути» не было, но свекровь произносила это так уверенно, что возражать казалось мелочным.
К концу июня чужих вещей в квартире стало заметно больше. На подоконнике рос лук в стеклянной банке из-под майонеза. В коридоре пахло валокордином. На кресле в гостиной лежал недовязанный шарф, и Лена каждый вечер перекладывала его на подлокотник, чтобы сесть. У ванной стояли войлочные тапочки, которые она обходила по утрам, как порог. На кухонном столе появился чужой заварочный чайник, белый, с трещиной на ручке. Свой Лена задвинула на верхнюю полку.
Квартира менялась по сантиметру в день, и каждый сантиметр был не Лениным.
В июле она предложила Андрею: давай я съезжу к маме, посмотрю, как двигается ремонт. Наймём вторую бригаду. Скинемся, если надо.
Андрей отвёл глаза.
— Не надо. Я сам контролирую.
— Ты там был хоть раз за два месяца?
— Лена, я разберусь.
Он произнёс это тем голосом, каким говорят «не лезь». Она не полезла. Потом жалела.
В августе Лена поехала сама.
Адрес она знала: пятиэтажка на Мичурина, второй подъезд, четвёртый этаж. Была там дважды, ещё до свадьбы, когда Андрей привозил её знакомиться. Помнила лестницу, пахнущую кошками и варёной капустой, и синюю маркерную надпись на почтовом ящике: «Сомова Т.И.». Теперь маркерная надпись исчезла. На дверном звонке было написано «Агеевы».
Дверь открыла молодая женщина с годовалым ребёнком на руке. На ней была домашняя футболка с пятном на плече, ребёнок смотрел на Лену круглыми серьёзными глазами.
— Вам кого?
— Здесь жила Тамара Ивановна Сомова. Она ремонт делала, я хотела узнать, как продвигается.
Женщина покачала головой.
— Мы купили эту квартиру в мае. Через агентство. Заехали сразу, никакого ремонта тут не было. Нам ещё обои переклеивать надо, руки не доходят.
— В мае.
— Ага, в середине мая. Документы в начале июня оформили.
Лена спустилась по лестнице, держась за перила. На лавке у подъезда сидел рыжий кот и смотрел мимо неё в сторону помойки. Лена села рядом. Долго смотрела на телефон, не решаясь набрать запрос. Потом набрала. Выписка из реестра загрузилась за три минуты. Квартира Тамары Ивановны Сомовой, сорок один квадратный метр, четвёртый этаж, продана двенадцатого мая. За девять дней до того, как свекровь позвонила Андрею и попросилась «на недельку, пока мастера закончат».
Ремонта не было. Мастеров не было. Стен, которые «не те попались», не было. Было вот что: пожилая женщина продала единственную квартиру, отдала деньги младшему сыну и переехала к старшему. А старший два месяца врал жене, потому что правду она бы не приняла.
Андрей пришёл домой в восьмом часу. Лена положила телефон с выпиской на кухонный стол, экраном вверх.
— Объясни.
Он смотрел на экран долго, как будто буквы могли перестроиться в другой текст. Потом потёр лицо ладонями и заговорил, не поднимая глаз:
— Мама продала квартиру. Деньги отдала Олегу, на автосервис. Он два года просил, она наконец решилась.
— А жить собиралась где?
— Здесь. Лен, она моя мать. Мне нечего было ей предложить, кроме нашего дома.
— Моего дома.
— Ну хорошо, твоего. Я не мог сказать ей «нет».
— Зато мне ты два с половиной месяца говорил «стены не те» и «мастера переделывают». Каждый раз одно и то же, слово в слово.
— Потому что ты бы отказала.
— Конечно, я бы отказала. Это моя квартира, Андрей. Я её купила до свадьбы. Первый взнос копила четыре года. Ты это знаешь.
— Мы тут вместе живём. Уже пять лет.
— Можешь заглянуть в тот же реестр. Собственник один. И это не ты.
Тамара Ивановна стояла в дверном проёме кухни. Сколько она слышала, Лена не поняла. Свекровь прижимала к себе кружку с чаем обеими руками и смотрела не на Лену, а на сына.
— Андрюша, ты же обещал, что она не узнает.
После этой фразы в квартире стало тихо. Не то молчание, когда люди обдумывают следующую реплику, а то, когда говорить больше не о чем. Лена забрала подушку и одеяло с кровати и ушла на диван в гостиную. Из кабинета через стену слышался торопливый шёпот свекрови: голос поднимался, потом обрывался, потом начинался снова. Из спальни не доносилось ни звука.
Сентябрь прошёл в молчании. Октябрь тоже.
Лена разговаривала с Тамарой Ивановной ровно столько, сколько требовалось: доброе утро, суп на плите, лекарства на тумбочке. Вопросов о квартире, Олеге, деньгах она не задавала. Тамара Ивановна тоже молчала и по-прежнему не выходила из кабинета до полудня.
Андрей ужинал с матерью, потом уходил в спальню. Лена ложилась на диван в гостиной. Между ними стояла стена, которую никто не пытался пробить. Иногда по выходным Андрей варил кофе на двоих и ставил Ленину чашку на край стола, не глядя. Лена брала чашку, благодарила и уходила в комнату. Это было всё, что осталось от их разговоров: молча сваренный кофе и молча выпитый кофе. К ноябрю Лена перестала замечать пружину, которая давила под правым ребром; тело привыкло, как привыкает ко всему, к чему не стоит привыкать.
Квартира тем временем линяла. Из Лениной она становилась ничьей, а из ничьей, понемногу, свекровиной. В прихожей выстроились три пары войлочных тапочек. В ванной чужие пузырьки заняли обе полки, а Ленина зубная щётка переместилась в стакан на стиральной машине. На холодильнике появились магниты из Анапы и Кисловодска. В кухне, вплотную к стене, прижился мягкий табурет, которого у Лены точно никогда не было. Над раковиной висела тряпочка для посуды, вышитая крестиком: петух и подсолнухи. Лена засыпала в своей квартире и просыпалась в чужой.
До звонка, после которого проиграют все, оставалось меньше месяца.
В январе позвонил Олег.
Самого разговора Лена не слышала. Она видела только лицо Андрея после: серое, неподвижное, как у человека, которого ударили, но он ещё не понял куда. Он сел за кухонный стол, не сняв куртку, и долго молчал, глядя на свои руки. Потом сказал:
— Автосервис закрылся. Олег должен поставщикам, арендодателю, ещё кому-то. Деньги от маминой квартиры ушли все. Ничего не осталось.
— Сколько было?
— Два с половиной.
— Миллиона?
— Да.
Два с половиной миллиона. Однокомнатная квартира на окраине, сорок один метр, четвёртый этаж без лифта. Всё, что у Тамары Ивановны было за шестьдесят два года. Олег вложил деньги в аренду, оборудование и рекламу. Через восемь месяцев клиентов не хватило даже на аренду. Мамина квартира ушла на чужие подъёмники и компрессоры.
Свекровь в тот вечер не вышла ужинать. Утром Лена заглянула в кабинет: на тумбочке у кровати стояла пустая кружка и лежал скомканный платок. Тамара Ивановна сидела на диване в халате и смотрела в стену. Не плакала. Просто сидела.
Лена не злорадствовала. Злорадство требует энергии, а энергии не осталось. Она просто посчитала: квартиры нет, денег нет, Олег в долгах, мать в чужом кабинете, муж спит за стеной и не смотрит в глаза. Тамара Ивановна будет жить здесь не «на недельку». Навсегда. Если, конечно, Лена промолчит.
Вечером она сказала Андрею:
— Она продала квартиру ради Олега. Олег всё потерял. А живёт она у меня. Скажи, в какой момент кто-нибудь из вашей семьи собирался спросить моё согласие?
Он молчал.
— Андрей, я спрашиваю.
— Я не знаю. Мне казалось, ты привыкнешь.
— Привыкну жить на собственном диване и обходить чужие тапочки в собственной ванной?
Он молчал. Лена подождала. Потом перестала ждать.
В начале февраля Лена взяла отгул и поехала к юристу. Вернулась с тонкой папкой. Напечатала уведомление: Тамаре Ивановне Сомовой предлагается освободить жилое помещение в тридцатидневный срок. Положила лист на тумбу в прихожей, рядом с лекарствами и вязальными крючками.
Вечером Андрей прочитал бумагу и бросил её на стол.
— Ты не посмеешь.
— Уже.
— Это моя мать, Лена. Ей шестьдесят два года.
— У тебя было восемь месяцев, чтобы найти ей жильё. Ты не сделал ничего.
— Денег нет. Ты же знаешь.
— Деньги были. Их отдали без моего ведома. А потом потеряли без моего ведома. Меня в этой истории ни разу не спросили, Андрей. Ни разу.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Ты чужая.
— Нет, Андрей. Это ты сделал меня чужой. Восемь месяцев подряд.
Тамара Ивановна плакала. Не в голос, не напоказ. Сидела в кабинете с вязанием на коленях и тихо шмыгала носом. Лена слышала через стену и сжимала подушку. Жалость была, никуда не делась: пожилая женщина, больные ноги, плохое зрение, и сын, который не смог ничего устроить. Но жалость не отменяла того, что восемь месяцев Лена просыпалась в собственном доме и чувствовала себя квартиранткой, которую терпят из вежливости.
Две недели Андрей уговаривал. Потом перестал уговаривать и начал угрожать: разводом, позором перед знакомыми, тем, что расскажет её родителям, какая она жестокая и бессердечная.
— Рассказывай, — сказала Лена. — Только начни с того, как ты два месяца врал мне про стены и мастеров.
Он замолчал. В первых числах марта он нашёл матери комнату в коммуналке на другом конце города. Лена не спрашивала, откуда деньги, и он не рассказывал.
Пристав пришёл двадцать шестого марта, в среду, в десять утра. Невысокий мужчина в форме, с папкой и планшетом. Говорил тихо, называл Тамару Ивановну по имени-отчеству, ждал, пока она оденется.
Она собиралась медленно. Каждую вещь заворачивала в газету: кружку, рамку с фотографией мужа, крючки, фарфоровую солонку с голубыми цветочками. Банки с вареньем уложила на дно чемодана, переложив полотенцами. Коробку перевязала той же бельевой верёвкой, с которой приехала в июне. Верёвка обтрепалась, но держала. Тумбу разобрать свекровь не смогла. Андрей пришёл к одиннадцати, молча отвинтил ножки и вынес по частям.
У порога Тамара Ивановна остановилась и посмотрела на Лену.
— Я его одна растила. Тридцать лет. Думала, хоть у сына поживу спокойно.
Лена промолчала. Было что ответить. Можно было сказать: «Вы жили бы спокойно, если бы не продали квартиру и не врали мне». Можно было сказать: «Я вас три месяца кормила и покупала вам лекарства, а вы стояли в дверях и слушали, как ваш сын мне врёт, и молчали». Но все эти слова были или жестокими, или бесполезными, и Лена не стала их произносить.
Тамара Ивановна вышла. Андрей вынес последний чемодан и вернулся через два часа. Молча прошёл в спальню, достал дорожную сумку из-под кровати.
— Ты тоже уходишь?
— А ты хочешь, чтобы я остался?
Лена стояла в дверном проёме и думала. Не секунду. Не для эффекта. Она думала по-настоящему. Вспомнила, как в июле он отводил глаза и говорил «я разберусь». Как врал про мастеров и стены, которые не те. Как сказал «потерпи немного» и имел в виду «потерпи всегда». Как спал один в спальне, пока она выгибалась на продавленном диване с пружиной под ребром. Как за десять месяцев ни разу не сказал: прости, ты была права, я должен был спросить.
— Нет, — сказала она. — Не хочу.
Он закрыл сумку и снял куртку с вешалки. Лена отступила, чтобы пропустить его в прихожую.
— Пожалеешь, — сказал он уже в дверях.
— Может быть.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Лена стояла в прихожей и слушала, как лифт уезжает вниз.
Вечером она вернула обувницу на место. Вытащила из кабинета плед и сняла лишний карниз. Открыла окно. Пахло апрелем: тополиной горечью, сырым асфальтом, выхлопом с проспекта.
Квартира была пустой. Не просторной и не свободной, а просто пустой, как бывает пусто после похорон, когда гости разошлись и посуда вымыта. Не стало бульона на плите, валокордина в коридоре, шёпота за стеной. Обувница стояла ровно, полки были чистые, и на них не было ничьей обуви, кроме Лениных кроссовок и туфель на низком каблуке. Заварочный чайник с трещиной на ручке Тамара Ивановна забрала, и на столе осталось пустое место, на которое Лена смотрела дольше, чем следовало.
Она села на кухне на табурет с мягким сиденьем. Свекровин. Его забыла вынести. На столе лежала квитанция за коммуналку и два ключа от нового замка, который Лена поставила накануне. За стеной было тихо. В квартире напротив кто-то готовил ужин, и через закрытую дверь тянулся слабый запах жареной картошки, чужой и тёплый.
Лена получила ровно то, что хотела. И ровно столько же потеряла.
Она встала, включила чайник и достала из шкафа чашку. Одну.
Имела ли Лена право выгнать мать мужа из своего дома, или должна была терпеть ради семьи, которой всё равно не стало?