Такое письмо пришло к нам на канал от Зои Петровны, ей шестьдесят восемь. Живёт она в маленьком городке, через две улицы от родной сестры, а не виделись они семь лет. Дальше – её словами, ничего не меняем.
Утро выдалось светлое и тихое, из тех, когда осеннее солнце ложится на пол длинными полосами и в этих полосах медленно плавает пыль от старого половика. Я сидела у окна за маминой швейной машинкой и строчила наволочку. Машинка стрекотала ровно, по-доброму, как стрекотала ещё при маме. Зингер этот старше меня самой, чёрный, весь в золотых завитушках по боку, с тяжёлым колесом, которое качаешь рукой. Мама шила на нём нам с Надей платья к первому сентября, а после и мы, девчонки, учились на нём строчить, спихивая друг дружку с табуретки. За окном желтела рябина, во дворе кто-то выбивал ковёр, гулко так, на весь двор. Хорошо мне было. Только хорошо это у меня давно с горчинкой.
Потому что у другой стены стоит старый венский стул. Мамин. На нём всегда сидела Надя, когда приходила ко мне шить. Подаст, бывало, булавки, придержит ткань, поболтает без умолку про своих. Семь лет этот стул пустой.
Живу я одна. Мужа моего, Николая, уж десять лет как схоронила, детей нам Бог дал одного – сын Слава, тот в Питере, инженер, звонит по воскресеньям, зовёт к себе жить, да куда я от своих окон, от своей рябины. Дни у меня тихие. Пенсию получу, в магазин схожу, соседке юбку подошью, кому занавески отстрочу, кому наволочки – руки-то помнят работу. Вот машинка и стрекочет у меня чуть не каждый день. Она мне вместо радио, вместо живого голоса в доме.
А сестра у меня одна. Других не было и нет. Я старшая, мне восемь было, когда её из роддома принесли, и я, рассказывают, первая над свёртком встала и заявила: моя. Всю жизнь моя. В школу за руку водила, косы ей по утрам заплетала, женихов придирчиво оглядывала, а на её свадьбе плакала громче матери. Разница у нас четыре года, а прожили мы бок о бок целую жизнь. И вот на седьмом десятке разошлись, как чужие на остановке.
Как оно так вышло, я и сама толком не разберу. Не было ни драки, ни крика на весь подъезд. Просто не стало мамы. И мы, две взрослые дуры, не поделили того, что делить нельзя.
Телефон мой лежал тут же, на подоконнике, грелся на солнце. Я домолотила строчку, обрезала нитку и посмотрела на него. Номер Надин у меня записан. Все семь лет записан, я его так и не стёрла. Палец сам подносился к её имени и всякий раз отдёргивался. Ну как я наберу. Что скажу-то. Здравствуй, Надя, это я, та самая, что тебе тогда таких слов наговорила.
* * *
Вечером, когда солнце ушло за дома и в кухне сделалось сине, я поставила чайник и всё думала, думала. Память – она ведь не спрашивает, хочешь ты вспоминать или нет. Развернула она передо мной тот день, семь лет назад, будто вчера всё было.
Хоронили маму в конце сентября, рябина точно так же горела за окном. А на девять дней сели мы с Надей мамины вещи разбирать. Много ли там добра – платки пуховые, посуда, шкатулка с пуговицами да вот эта самая машинка. И всё бы ладно, да упёрлись мы обе в Зингер.
– Машинку я себе оставлю, – сказала я тогда. – Я старшая. Я на ней с малых лет строчу.
– А я, стало быть, чужая? – Надя аж побелела вся. – Мама мне её обещала. Ещё когда я замуж выходила, сказала: Наде отдам, у неё к шитью руки лежат.
Тут бы мне обнять её, дуру, да сказать: бери, Надюшка, что нам её делить, она ж пополам не режется, будем вместе шить, как при маме. А во мне будто бес какой сидел. Устала я тогда, извелась за те последние мамины месяцы у постели, злая была на весь белый свет.
– Обещала, – цежу. – А кто у мамы ночей не спал? Кто ей лекарства носил да уколы бегал делать? Ты за триста вёрст сидела, наезжала по большим праздникам.
Сказала – и осеклась. Потому что неправда это была, кривда наполовину. И приезжала Надя, и деньги слала, и разрывалась между мамой и своими детьми, как могла. Но слово-то уже вылетело, не поймаешь.
Она посмотрела на меня так, будто я её наотмашь ударила. Молча собрала свой платок, сунула в сумку мамину шкатулку с пуговицами и пошла к двери. У порога обернулась.
– Подавись ты своей машинкой, – сказала тихо-тихо. И ушла.
Вот и всё. Вот на этих словах всё и оборвалось. Ни она мне не позвонила, ни я ей. Гордость. У нас это семейное, отцовское. Он тоже, бывало, с родным братом по году не разговаривал из-за какого-нибудь покосившегося забора, а потом оба локти кусали.
А ведь в детстве мы мирились в одну минуту. Сцепимся, бывало, из-за куклы или из-за ленты, наревёмся обе в три ручья, а после бабушка сведёт нас, велит мизинцы сцепить и хором тянуть: мирись, мирись и больше не дерись, а будешь драться – я буду кусаться. И всё, и уже смеёмся, и уже водой нас не разлить. Куда только девается оно с годами, это простое уменье – мириться первой.
Сколько раз за эти семь лет я к телефону подходила. И на Надин день рождения, и на восьмое марта, и на мамины годовщины. Наберу полномера и брошу. А вдруг она трубку кинет? А вдруг скажет: поздно, Зоя, отшумело наше. Гордость моя вперёд меня вставала и руку мне отводила.
Дочка Надина, Марина, племянница моя, крестница, все эти годы нас свести пыталась. То меня уговаривает по-хорошему, то, знаю, мать свою потихоньку пилит. Позвонит, бывало: тёть Зоя, ну сколько же можно, вы родные, вы одни друг у дружки на всём свете остались. Я всё отшучивалась да отмахивалась. А на прошлой неделе она написала мне в телефон коротко: тётя Зоя, мама спиной мается, шить совсем бросила, сидит целыми днями у окна и вас поминает. И приписала снизу: приезжайте, ну что вам стоит, помиритесь.
Я это письмо прочла, убрала телефон подальше в комод. А сама встала, подошла к машинке и взялась за тот нижний ящичек, который семь лет не выдвигала. Там мамины нитки лежат, напёрстки, всякая швейная мелочь. Рука не поднималась его тронуть, будто там сама мама схоронена. А тут взялась за медную ручку и потянула на себя.
* * *
Ящик поддался туго, скрипнул рассохшимся деревом, и пахнуло из него пылью, старым металлом и чуть-чуть, самую малость, мамиными духами, той самой «Красной Москвой», хоть флакона там сроду не лежало. Внутри всё было, как мама оставила. Катушки суровых ниток, подушечка-помидорка с иголками, ножнички в виде серебряной цапли. И напёрсток. Мамин латунный напёрсток, стёртый до блеска на одном боку, – она его на средний палец надевала, а он ей великоват был, всё падал, закатывался под стол.
Я взяла его на ладонь, и пальцы сами сжались в кулак. Тёплый он почему-то. Хотя откуда бы взяться теплу в железке.
А под напёрстком лежала бумажка. Сложенная вчетверо, пожелтевшая по сгибам. Развернула я её, а очки не сразу нашла, руки не слушаются. Мамин почерк, крупный, с нажимом, ученический ещё. Мерки наши сняты, детские совсем. Сверху маминой рукой: «Зоя, 8 лет». Пониже: «Надя, 4 года». А сбоку, помельче, мама себе приписала, для памяти видно: «шью обеим одинаковые, чтоб не ссорились».
Чтоб не ссорились.
Села я прямо на пол у машинки, как в детстве под неё садилась, и заплакала. Не так плачут, как от горя, а как плачут, когда с души наконец камень отваливает. Мама нас всю жизнь в одинаковые платьица обшивала, чтоб мы, значит, не ссорились, не завидовали одна другой. А мы над её же машинкой семь лет прободались, старые седые дуры.
Долго я так на полу просидела. Потом поднялась кое-как, вытерла лицо фартуком, взяла телефон в руки. Нашла в нём имя – Надя. Палец больше не отдёргивался, я и сама удивилась. Нажала.
Один гудок. Второй. Третий. Сердце у меня колотилось где-то высоко, под самым горлом, я уж и решила – не возьмёт трубку, и правильно сделает. И тут щёлкнуло. И я услышала, как она дышит. Молчит и дышит. Узнала, стало быть, номер-то мой за семь лет не забыла.
– Надя, – выговорила я. – Надюшка. Это я.
* * *
В трубке стало тихо-тихо, только её дыхание да где-то у неё за спиной тикали ходики. Я зажмурилась и выговорила разом всё то, что семь лет камнем на груди лежало.
– Прости меня, сестрёнка. Слышишь? Я тогда наговорила тебе, а сама себе с тех пор не прощу. Никакая мне машинка не мила без тебя. Приезжай ко мне. Или я к тебе приеду. Хоть сейчас, хоть среди ночи.
Она всхлипнула в трубку. Раз, другой. А потом сказала, и голос у неё дрожит, а слова те самые, из детства нашего:
– Мирись, мирись, – тянет, – и больше не дерись.
И я реву, и смеюсь, и подхватываю сквозь слёзы:
– А будешь драться – я буду кусаться.
Через полчаса она уже стояла у меня на пороге. Пешком пришла, через две улицы, простоволосая, платок на плечи накинула да так и прибежала. Постарела моя Надя, у глаз лучики разбежались, а глаза те же остались, светлые, мамины. Стояли мы с ней в дверях, держались друг за дружку, как две девчонки, и молчали, потому что и говорить-то ничего не надо было.
– Да чего уж теперь, – сказала она наконец, отстранилась, вытерла щёки ладонью. – Я и сама хороша. Первая ведь ушла, дверью хлопнула. Гордая, вся в отца-покойника. Сколько раз, Зоя, я к твоему подъезду доходила, встану под окнами и назад поворочу. Думала, не простишь ты мне того слова.
– Дуры мы с тобой обе, – говорю. – На весь городок.
– Это точно, – смеётся она и опять плачет.
А назавтра нагрянули к нам все. Марина примчалась прямо с работы, привезла пирог с яблоками и притащила своего Костика, пятилетнего егозу, и в моей тихой квартирке вдруг стало тесно, шумно и празднично.
– Ну наконец-то, слава тебе господи, – Марина хлопотала у стола, резала пирог на всех. – Я уж и надеяться перестала. Мам, да садись ты, не мельтеши под руками. Тёть Зой, а варенье у вас то самое стоит, вишнёвое?
– То самое, Мариночка, – смеюсь. – Надино любимое, с косточками.
– Баб Зой, а это чего у вас? – Костик уже добрался до машинки, крутил колесо обеими руками. – Это машина? А почему без розетки? Сломанная, да?
– А это, Костик, ногой качать надо, вот гляди. – Надя подхватила его, усадила к себе на колени, поставила его ножку в сандалике на чугунную педаль. – Это прабабушкина машинка. На ней и твою маму обшивали, когда она махонькая была, и меня, и вот бабу Зою.
Застрекотал наш старенький Зингер под четырьмя руками, и Костик завизжал от восторга на всю кухню, и Марина прикрикнула, чтоб пальцы под иглу не совал, а я стояла у плиты и смотрела на них на всех, и на венский стул, на котором опять сидела моя Надя, и думала: вот, мама. Собрала ты нас всё-таки. Как хотела.
Напёрсток твой, мам, я в тот же вечер Наде отдала. Надела ей на палец, а он и ей велик оказался, падает, закатывается, – хохочем обе, как маленькие. Решили мы так: будем шить по очереди. Неделю машинка у меня гостит, неделю у неё. Пусть ходит наш Зингер между двумя домами, через две улицы, как мы сами в детстве друг к дружке бегали.
А стул мамин с тех пор больше не пустует.
Знаете, я всё думаю теперь: сколько ж мы с ней лет потеряли из-за одного злого слова да из-за нашей гордыни, будь она неладна. Хорошо, что мамина записка дождалась своего часа в том ящике. Только ведь не всякому такая записка достанется. А из-за какой поделённой мелочи молчит с вами кто-то родной, и стоит ли она долгих лет врозь? Расскажите свою историю в комментариях.