Часть 1
Тропа пошла вниз и ноги почуяли реку раньше, чем увидели глаза. Воздух стал влажнее, холоднее, к запаху прелой листвы примешался запах глины. Мезенцев перехватил лямку рюкзака и прибавил шагу. Три дня он провел на верхнем участке: проверял силки, подсчитывал лежки, осматривал бобровую запруду на Черном ручье. Все чисто, все штатно. Можно было возвращаться еще вчера, но он задержался в дальнем зимовье: подправил дверь, заменил петлю. Зима придет раньше, чем обещали по радио. Он это чувствовал по воде.
Ручьи обмелели, камни на перекатах стояли сухие до половины. Так бывает перед ранним ледоставом. Кордон открылся из-за ельника ровно в 16:40. Мезенцев глянул на часы машинально, как делал это каждый раз. Привычка с реки. Четырнадцать лет на барже вбили в него чувство точного времени намертво. Когда водишь сухогруз по Оби, минута на перекате — это разница между штатным проходом и посадкой на мель. На реке он проработал до 1984 года, пока не случилась история, после которой он списался на берег. Не авария, хуже. Но об этом он старался не думать, а думал все равно.
Изба стояла на высоком берегу Кедровой, в тридцати метрах от воды. Два окна на реку, одно на лес. Сарай, навес для дров, причал из трех лиственничных плах. Рядом перевернутая лодка-долбленка, которую он конопатил с прошлой недели. Это был не дом, а кордон, казенное жилье, место службы. Но за пять лет Мезенцев обжил его так, что другого дома не хотел. Ему было сорок три, и он давно привык к тишине. Он скинул рюкзак на крыльце, первым делом пошел к реке. Присел на корточки, опустил ладонь в воду. Холодная, градусов пять, не больше. Течение ослабло, значит, выше по Кедровой уже подмерзает. Две-три недели до льда.
Он вытер руку о штанину и вернулся в избу. Внутри привычный запах: сухое дерево, остывшая зола, чуть-чуть керосина от лампы. Растопил печь, поставил чайник. Достал из рюкзака блокнот, записал: дата, маршрут, количество лежек на верхнем участке. Четыре лосихи, три косули. Бобровая запруда на Черном ручье активная, свежие погрызы. Волчьих следов нет. Медвежьих нет, ушли к ягодникам на южный склон. Пока писал, поглядывал на рацию. Кама стояла на подоконнике. Антенна выведена через щель в раме на улицу. Три дня его не было. Мог пройти вызов.
Он включил рацию и покрутил настройку. Шорох, треск, обрывок чужого разговора на дальней частоте. И тишина. Никто не вызывал. Впрочем, в последние месяцы эфир вообще стал тише. Район канул в горечь, почтовый вертолет летал раз в месяц вместо двух. Начальство заказника сидело в поселке и почти не выходило на связь. Страна разваливалась где-то там далеко, но волны доходили сюда. Через пустые полки в Усть-Тавдинском магазине. Через задержку зарплаты, через молчание в эфире. Мезенцев налил чай, сел у окна. За стеклом Кедровая, темная и гладкая в сумерках.
На том берегу стена тайги без единого просвета. Ближайшее жилье — поселок Усть-Тавда, сорок километров вниз по реке. Туда он ходил на лодке раз в две-три недели за продуктами и почтой. Людей видел редко, скучал по ним еще реже. Он допил чай и вымыл кружку, вышел на крыльцо. Постоял. Тишина была полная: ни ветра, ни птиц. Такая тишина в октябре бывает перед переменой. Обычно перед снегом. Рация в избе коротко хрипнула и замолчала. Мезенцев обернулся на звук. Подождал. Тишина. Показалось. Он зашел в дом и закрыл дверь.
Рация ожила в 6:13. Мезенцев знал точно. Он уже не спал. Лежал на нарах и слушал, как за стеной просыпается река. Сначала пошел треск, плотный и пористый. Будто кто-то мял фольгу прямо в микрофон. Потом голос. Далекий, с помехами.
— Кордон Кедровой, ответь.
— Кедровой.
Он босиком прошел к подоконнику. Пол ледяной. Печь прогорела ночью. Схватил тангенту.
— Кедровой на связи. Кто вызывает?
— Это борт 722, почтовый. Гарифуллин. Родион, ты?
Гарифуллина он знал. Пилот почтового Ан-2. Летал по маршруту Усть-Тавда — Пильва — Ивдель. Не молодой, спокойный татарин. Зря болтать по эфиру не станет. Если вышел на связь в шесть утра, значит, есть причина.
— Я. Слушаю тебя.
— Вчера шел бортом на Пильву. Около 15:00 прошел над Долгим Яром. Видел дым. Нелесной, столбом, источник, как печной.
Мезенцев помолчал. Долгий Яр. Название он знал по карте и по рассказам Палыча, дежурного на базе заказника. Деревня на берегу старицы. Восемь дворов. Расселена в 1979 году. Жителей перевезли в Усть-Тавду, дома бросили. Двенадцать лет пустоты. По документам заказника территория нежилая. Доступ только по согласованию. Согласование за его пять лет службы не поступало ни разу.
— Точно Долгий Яр? Не Кревый Лок? Не Тальянка?
— Родион, я тридцать лет летаю. Долгий Яр. Старица. Восемь крыш. Дым шел с дальнего края деревни. Ровный, устойчивый. Не костер. Топка.
— Понял тебя. Спасибо.
— Ты бы проверил, пожарный сезон не закрыт еще по области. Если что, я запишу в бортовой журнал, что передал.
Гарифуллин отключился. Эфир снова стал пустым. Мезенцев стоял у окна, держал тангенту в опущенной руке. За стеклом серое утро. Кедровая в тумане. Река дышала паром, как живая. Дым из трубы. Печной. Значит, кто-то топит печь в деревне, где двенадцать лет никто не живет. Можно было списать на охотников, забрели и переночевали, но сезон пока официально не открыт. Лицензии на этот участок он не выдавал. Рыбаки с Пильвы далеко, места глухие, без дороги. Или кто-то третий, кому не нужна ни лицензия, ни дорога. Он обязан проверить. Это его участок. Других егерей на сорок километров вокруг нет.
Сборы заняли сорок минут. Рюкзак, спальник, котелок, сухари, две банки тушенки, чай, спички в герметичном пенале, аптечка, бинокль. Карабин «Лось», семь патронов в магазине, четыре в нагрудном кармане. Рация, аккумулятор заряжен на двое суток, если не злоупотреблять. Нож на поясе, топорик в боковом кармане рюкзака. Компас. Карта-двухкилометровка в планшете. От кордона до Долгого Яра около тридцати пяти километров по прямой. По тропе все сорок. Два дня ходу через тайгу. Первый день вверх по Кедровой до развилки с Черным ручьем. Второй через водораздел и вниз к старице. Тропа набитая до развилки, а дальше старая охотничья, местами заросшая. Он ходил по ней один раз, два года назад, когда проверял границу участка. Мезенцев перед избой проверил причал, перевернул лодку днищем вверх. Постоял на крыльце. Утром было тихо, градуса три выше нуля. Туман полз по воде, цеплялся за кусты на берегу. Пахло мерзлой землей и палым листом. Он закинул рюкзак на плечи и пошел вверх по тропе вдоль берега.
Через час туман остался позади, в реке. Тайга стояла неподвижно. Ни ветра, ни птичьего крика. Только хруст хвороста под ногами, собственное дыхание. Где-то впереди, за водоразделом, в мертвой деревне кто-то топил печь и ждал. Или не ждал, что придут. Затес он увидел к середине второго дня, когда тропа перевалила через водораздел и пошла вниз, к старице. Светлое пятно на стволе кедра, на уровне груди, слева от тропы. Мезенцев остановился, снял рюкзак, подошел. Трес был свежий. Топор прошел в два удара, снял кору и обнажил древесину, белую, чистую, без смоляных потеков. Смола на краях не потемнела, не затвердела. Мезенцев провел пальцем. Липкое, два-три дня, не больше. Кто-то шел этой тропой совсем недавно и метил путь.
Он присел, осмотрел землю. Мох примят. Протоптана влажная полоса между корнями. След. Четкий, глубокий. Рифленый протектор, крупный рисунок. Не охотничий сапог, те мягче и уже. Не геологический ботинок. Тяжелая подошва, какую ставят на армейскую обувь, филера, рабочие берцы. Размер большой, сорок третий или сорок четвертый. Человек шел уверенно, не петлял, ставил ногу всей стопой. Шаг широкий. Взрослый мужчина, рослый, привыкший к ходьбе по лесу. Мезенцев выпрямился и посмотрел вдоль тропы. Она уходила вниз в ельник и терялась в полумраке. Тихо. Ни треска, ни шороха. Обычный октябрьский лес, неподвижный, сырой. Густо пахнущий хвоей и гнилым деревом. Синица цыкнула где-то справа и смолкла. Он двинулся дальше, но теперь медленнее. Ступал аккуратнее, старался не ломать сухие ветки под ногами.
Через триста метров второй затес. Такой же свежий, на той же высоте, тем же топором. Рядом сломанная ветка на уровне пояса, отведенная рукой. Человек шел к Долгому Яру и отмечал дорогу, чтобы вернуться. Это не случайный путник, случайный не метит тропу. Еще через полкилометра тропа вывела на край старого бурелома. Мезенцев обошел вывороченные корни и за ними, на прогалине, увидел кострище. Небольшое, аккуратное, камни кольцом, внутри зола и обугленные головешки. Рядом вмятина от рюкзака и обрывок полиэтиленовой пленки, прижатый камнем. Он поднял пленку, осмотрел. Чистая, плотная, не лесной мусор. Такой укрывают грузы в кузовах. За кострищем, в урочище, пустая банка тушенки. Жесть блестела, ржавчины нет. Мезенцев повернул банку, этикетка размокла, но маркировку на донце он прочитал. Свердловский мясокомбинат. Дата выпуска июль текущего года. Три месяца назад. Тушенку такую в Усть-Тавде он не видел. В поселковый магазин поставляли другую, из Тюмени, и то не каждый месяц.
Кто-то ходит сюда из города, регулярно, с грузом, и не считает нужным прятать следы. Либо уверен, что здесь никого нет, либо ему все равно. Он сложил банку и обрывок пленки в боковой карман рюкзака. Доказательство. Привычка с реки, где любой акт оформлялся бумагой. Сел на поваленный ствол, достал карту. До Долгого Яра оставалось километров восемь. При нормальном ходе часа три, но нормальным ходом идти не хотелось. Мезенцев убрал карту, затянул рюкзак, поднялся, снял карабин с плеча, взял в руки. До этого момента он шел проверять пожарный сезон, возможный дым, штатная процедура. Сейчас что-то сдвинулось. Он шел по чужому следу, и след был свежий. Тропа ныряла в ельник, стало темнее. Еловые лапы смыкались над головой, и свет проходил только пятнами. Пахло сыростью и грибной прелью. Под ногами мягкая хвойная подстилка, шаги почти беззвучные.
Впереди, метрах в пятидесяти, хрустнула ветка. Мезенцев замер, палец лег на предохранитель. Тишина. Может зверь, может дерево осело. Он подождал минуту, не двигаясь, и пошел дальше, медленно, держа карабин наперевес. На ночевку стал засветло, не доходя до Долгого Яра метров пятьсот. Выбрал место осознанно: ни на тропе, а в стороне, в забуреломье, в урочище. Костер развел маленький, в ямке, чтобы огонь не было видно издалека. Обложил камнями, чтобы не разошелся. Раньше он так не делал, раньше не было причины. Сидел у огня, грел руки, чайник побулькивал на углях. Темнело быстро, в октябре сумерки съедают лес за полчаса. Сначала гаснет верхушка, потом стволы сливаются с воздухом, потом остается только круг света от костра, и все остальное черное, плотное, безграничное.
Он пытался думать спокойно. Затесы, кострище, банка тушенки из Свердловска, тяжелый протектор. Может, лесоустроители? Область иногда отправляет бригады на инвентаризацию. Отмечают делянки, считают кубатуру. Но лесоустроители работают летом, носят обычные сапоги и оставляют после себя мерные ленты и затесы с номерами. Эти затесы были без номеров, просто метки: туда и обратно. Может, геологи? Партия из Свердловска. Это объяснило бы маркировку на банке. Но геологические партии согласовывают маршрут через заказник. Он бы знал. Ни одного согласования за этот год. Он проверял журнал перед выходом. Каждое объяснение разваливалось, стоило приложить к нему факты. Чай остыл в кружке. Мезенцев слушал лес. Ручей журчал ровно, монотонно. Где-то далеко ухнул филин, два раза, потом замолк. Обычные звуки, но тело не расслаблялось. Плечи стянуты, челюсть сжата. На реке он научился отличать тревогу от усталости. Усталость тупая, она давит вниз, валит в сон. Тревога острая, она держит на ногах, обостряет слух. Сейчас держала.
Он затушил костер, залез в спальник. Карабин положил рядом, стволом к выходу из ямы. Долго лежал с открытыми глазами. Ельник шумел ровно, без пауз, просто дышал. Где-то хрустнуло. Он приподнялся на локте, вслушался. Тихо. Лег обратно. Потом хрустнуло еще раз, дальше, левее. Зверь, скорее всего. Лось или олень идет к водопою. Но рука сама легла на цевье карабина и не убиралась до тех пор, пока лес снова не затих. Сон был рваным, проваливался на двадцать минут, просыпался, слушал. Каждый раз тишина, ручей, ветер в верхушках. Ничего. И все равно каждый раз просыпался так, будто кто-то тронул за плечо.
Под утро ударил заморозок. Мезенцев проснулся от холода, спальник промок от конденсата, пальцы рук немели. Вылез, размял кисти, подышал на них. Трава вокруг побелела от инея. Ручей парил. Небо серое, без единого просвета, низкое, давящее. Такое небо охотники называли крышкой. Под ним всегда хотелось говорить тише. Он развел огонь, вскипятил воду, выпил чай, съел последний сухарь. Сложил рюкзак. Перед выходом прошел вниз по ручью. Размять ноги, осмотреться. Через сто метров ручей впадал в старицу, и на краю оврага Мезенцев остановился. Колея. Две глубокие борозды в рыхлой глине, уходящие вниз к пойме. Грузовая машина, тяжелая, ГАЗ-66 или Урал. Прошла недавно, в последнюю неделю. Глина на стенках борозд еще не оплыла, не размылась дождем. На дне одной из борозд лужа с радужной пленкой, солярка. Колея вела в сторону Долгого Яра.
Мезенцев присел на корточки. Провел пальцем по краю борозды. Грузовик в тайге, на территории заказника, без согласования, по дороге, которой нет на карте, к мертвой деревне, где кто-то топит печь. Это уже не грибники и не геологи. Это система, маршрут, транспорт, постоянство. Он поднялся, закинул рюкзак, пошел вдоль колеи, карабин в руках. Колея вывела его к деревне через два часа. Он почуял ее раньше, чем увидел, по запаху. Дым. Слабый, горьковатый, березовый. Мезенцев сбавил шаг, сошел с колеи, двинулся параллельно между деревьями. Лес расступился, и внизу, на берегу старицы, открылся Долгий Яр. Мезенцев остановился на опушке, не выходя из деревьев. Присел на одно колено, достал бинокль, приложил к глазам.
Восемь дворов, два ряда по четыре, вдоль берега. Избы почернели от времени, крыши провалены, заборы сгнили. Мертвая деревня, все как положено. Кроме одного. Крайний дом справа был подлатан. Крыша перекрыта рубероидом, черным, свежим, без мха и прорех. Труба цела, из нее тонкая нитка дыма. Окна забиты фанерой, но не наглухо, одно приоткрыто. В щели виднелась тряпка, заткнутая вместо стекла. У крыльца поленница, сложенная аккуратно. Березовые чурки еще светлые, наколоты недавно. Мезенцев перевел бинокль левее. Между домами утоптанная площадка. Земля укатана до черноты. Колея от грузовиков заходила в деревню с дальнего края и упиралась сюда, в эту площадку. На ней стояли, разворачивались, грузились. Многократно, грунт спрессован до каменной плотности. Под навесом у сарая три бочки, укрыты брезентом. Края брезента закреплены камнями. Мезенцев видел такие бочки на речных базах, двухсотлитровые, стандартные под солярку. Рядом канистры, штук пять-шесть, составлены в ряд. Тут же моток троса и лебедка, снятая с машины.
Он опустил бинокль, посмотрел на деревню без увеличения. Тихо. Ни людей, ни машин, ни собак. Только дым из трубы крайнего дома и еще один, тоньше, едва заметный, с дальнего конца деревни. Оттуда, где стояла баня, приземистая, с двумя оконцами, на склоне берега над самой старицей. Мезенцев обошел деревню по верхнему краю, не выходя из леса. Двигался медленно, останавливался через каждые двадцать-тридцать шагов, слушал. Тишина. Старица лежала внизу неподвижная, свинцовая. Ни ряби, ни течения. Вода стояла гладко, отражая серое небо. Стыдно он подошел ко второму дому в ряду. Дверь приоткрыта, петли смазаны, не скрипнули, когда он толкнул. Внутри нары вдоль стен, три штуки. Матрасы, серые одеяла. На столе посуда, миски, кружки, вскрытая банка сгущенки, ложки. Все грязное, но не старое. На лежаках, на мисках свежие крошки, на столешнице пятна. На гвозде у двери ватник, большой, мужской. В углу пустые мешки из-под соли, грубой, технической, какой солят шкуры.
Мезенцев вышел, прикрыл дверь. Здесь живут. Не один человек, несколько. Работают, ночуют, уезжают, возвращаются. Деревня, которая по документам не существует двенадцать лет, обитаема. И тот, кто ее оживил, не поставил об этом в известность ни заказник, ни район. Или поставил, но не егеря. Он двинулся к дальнему краю деревни, к бане. Дым из ее трубы стал заметнее, кто-то подбросил дров совсем недавно. Мезенцев замедлил шаг. Двадцать метров. Пятнадцать. Баня стояла на отшибе, за последним двором, у самой воды. Дверь тяжелая, плотная, закрыта снаружи. В петлю вбит железный штырь, толстый, кованый, толщиной в палец. Не щеколда. Так запирают не от ветра и не от зверя. Он остановился в трех шагах, прислушался. И тогда услышал. Из-за двери тихий, протяжный звук, слабый, человеческий, женский голос. Не крик, стон. Едва слышный, будто у человека не осталось сил даже на это.
Мезенцев стоял неподвижно. Карабин в руках, штырь в двери. Стон за стеной. Тишина вокруг полная, звенящая. Он не шевелился, может быть минуту, может дольше. Он отступил от бани, не поворачиваясь спиной. Десять шагов. Двадцать. Ушел за угол ближайшей избы, присел у стены, где его не видно ни со стороны деревни, ни с тропы. Сердце колотилось ровно, но часто. Мезенцев расстегнул клапан рюкзака, достал рацию. Руки были спокойные, голова нет. Он выставил частоту базы заказника, нажал тангенту.
— База, ответь. Кедровой. База, Кедровой вызывает.
Шорох, треск, пустота. Он повторил вызов. Еще раз. На четвертый раз в эфире зашуршало, сквозь помехи пробился голос. Хриплый, недовольный, знакомый.
— Кедровая, это база. Палыч на связи. Чего шумишь, Родион?
— Палыч. Федор Палыч, Ермолин, дежурный на базе заказника в Усть-Тавде. Шестьдесят два года, бывший охотовед, доработавший до пенсии на радиостанции. Знал каждую тропу в радиусе ста километров и каждого егеря по голосу.
— Палыч, я в Долгом Яру. Слушай внимательно.
— В Долгом Яру? Тебя туда кто посылал?
— Гарифуллин передал, дым в деревне. Я пошел проверить. Палыч, тут люди. Деревня используется. Дом подлатан, бочки с соляркой, колея от грузовика. Нары, посуда, мешки из-под соли. Кто-то здесь работает. Давно и регулярно.
Пауза. Мезенцев слышал, как Палыч дышит в микрофон. Тяжело, с присвистом.
— Какие люди? Сейчас есть кто?
— Сейчас никого не вижу. Машин нет, но это не все. Палыч, на дальнем конце деревни, баня. Дверь заперта снаружи. Железный штырь в петле. Внутри человек. Я слышал голос. Женский.
Тишина в эфире. Долгая, секунд на десять. Потом Палыч заговорил, тише, медленнее.
— Родион. Ты уверен?
— Я стоял в трех шагах от двери. Стон, слабый, но отчетливый. Женщина, живая.
Еще одна пауза. Мезенцев слышал, как на том конце что-то скрипнуло. Палыч встал со стула.
— Слушай, Родион. Два месяца назад, может, чуть больше, из Березовского лесничества приходил запрос. Искали женщину. Вера Остафьева, жена тамошнего лесничего. Остафьев Николай Петрович, может, слышал фамилию?
— Не слышал.
— Ну и ладно. Он лесничий из Березовского. Участок через два района от тебя. Жена пропала. Не вышла из дома. Соседи хватились через сутки. Остафьев сам поднял шум, написал заявление, объехал округу. А потом тоже замолчал. Перестал выходить на связь. Совсем.
— Когда?
— Недели через полторы после того, как жена пропала, район принял заявление, обещал разобраться. Тишина. Ни ответа, ни результата. Я звонил в Усть-Тавдинский РОВД два раза. Первый раз сказали: работаем. Второй раз трубку не подняли.
Мезенцев прижал рацию к уху. Помехи усилились, связь начинала плыть.
— Палыч, если это она, тут не просто самовольная стоянка, тут удержание. Дверь заперта снаружи. Славянка не может выйти.
— Я понимаю, Родион, послушай меня, не лезь туда один. Я не знаю, кто эти люди, сколько их и когда они вернутся. Сейчас свяжусь с кем смогу. Попробую Степаныча на нижнем кордоне, попробую район, но это не быстро, до утра как минимум.
— До утра она там пролежит еще одну ночь. Родион. Я слышал, как она стонет, Палыч. Через дверь, через бревно.
Шум в эфире резко возрос. Голос Палыча стал прерывистым, слова проваливались.
— Не геройствуй. Район. Утром.
Связь оборвалась. Мезенцев покрутил настройку, только треск и шипение. Аккумулятор показывал две трети заряда. Дело не в батарее, погода, и в атмосфере расстояние бывает. Он выключил рацию, убрал в рюкзак. Сел спиной к стене избы. Перед ним пустая деревня, серое небо, неподвижная вода старицы. За спиной, в ста метрах, баня, за запертой дверью. Палыч сказал ждать до утра. Район молчит два месяца, Степаныч в шестидесяти километрах. Мезенцев закрыл глаза, посидел так минуту. Потом открыл, поднялся и пошел к бане.
Он дошел до бани и остановился у двери. Штырь торчал в петле, ржавый, тяжелый, вбитый плотно. Мезенцев взялся за него, но не потянул. Замер. За дверью было тихо, стон прекратился. Тишина, или сон, или обморок, он не знал, что за этой дверью. И не знал, что вокруг. Прежде чем открывать, нужно понять, куда он попал. Кто эти люди, чем занимаются, когда вернутся? Сначала обход. Мезенцев отпустил штырь и пошел вдоль задней стороны домов, по краю деревни. Карабин в руках, ствол вниз. Каждый двор осматривал, не заходя внутрь, заглядывал через окна, через щели в стенах. Первый дом пустой. Пол провален, потолок обрушен, в углу куча битого шифера. Второй, тот, в котором он уже был. Нары, посуда, ватник на гвозде. Третий заколочен наглухо, доски на окнах прибиты изнутри. Четвертый, дверь нараспашку, внутри пусто, но на полу темные пятна, бурые, засохшие, много, крупные, с ладонь. Мезенцев присел на корточки, потрогал пальцем. Не грязь, другая фактура, другой цвет. Запах тоже другой, тяжелый, сладковатый. Кровь. Старая, но не настолько, чтобы выветриться полностью.
За четвертым домом он нашел площадку. Она располагалась в низине между задними стенами домов и берегом старицы, укрытая от глаз со стороны тропы. Утоптанная земля, по краям вкопанные столбы с перекладинами. Четыре пары столбов, в ряд, на расстоянии двух метров друг от друга. Мезенцев знал, что это такое. Сушила. На таких растягивают шкуры для просушки и первичной обработки. Между столбами натянуты веревки, на веревках растяжки, деревянные рамки с остатками кожи и шерсти. Лосины. Он видел их достаточно, чтобы не ошибиться. Грубо, темно, с характерным подшерстком. Под навесом из жердей и рубероида мешки. Он развязал один. Соль. Крупная, техническая, серая. Для засолки шкур. Рядом скребки, ножи с широкими лезвиями, мотки бечевы, стопки шкурин. На земле под навесом темные разводы и густой, тяжелый запах. Мезенцев знал этот запах, так пахнет на скотобойне. Сырая кожа, жир, сукровица. Он обошел навес. За ним, в десяти метрах от воды, яма. Глубокая, метра полтора. Края обвалились, но дно просматривалось. Кости. Ребра, позвонки, лопатки, черепа. Шерсть бурая, серая, рыжеватая. Лось, марал, косуля. Туши разделывали здесь же, на площадке. Мясо, шкуры забирали. Остальное сбрасывали и присыпали известью. Белые комья еле прикрывали содержимое. Мезенцев насчитал не менее десяти-двенадцати черепов, разного размера. Это за один сезон. Может быть, за два. Промышленный масштаб. Не браконьер-одиночка с петлями. Бригада.
Он отступил от ямы. Стоял, смотрел на сушила, на навес, на бочки у сарая. Все складывалось в одну картину. Солярка для грузовика. Грузовик для вывоза шкур и мяса. Нары и посуда для бригады, которая живет здесь вахтами. Колея, затесы на тропе, отложенный маршрут, перекупка. Организованная точка, работающая на территории заказника открыто и безнаказанно. Система, которая существует не первый месяц. И в этой системе запертая баня с человеком внутри. С женщиной, которая, возможно, два месяца не выходила на свет. Мезенцев вернулся к бане. Постоял у двери. Прислушался. Тихо. Посмотрел на деревню. Пустую, молчащую. Ни звука, ни движения. Но где-то существует расписание, они приезжают, работают, уезжают и вернутся. Вопрос когда? Он взялся за штырь и потянул. Штырь пошел туго. Мезенцев перехватил его двумя руками, уперся ногой в дверной косяк и дернул. Железо скрежетнуло, выскочило из петли. Он отбросил штырь в сторону. Тот глухо упал в траву.
Дверь. Тяжелая, разбухшая от сырости. Он потянул на себя. Петли застонали. Протяжно, на всю деревню. Мезенцев замер, прислушался. Тишина снаружи. Никто не услышал. Некому было слышать. Он открыл дверь до конца, и из проема ударил запах. Не банный, затхлый, тяжелый, спертый. Воздух, в котором долго находился человек без возможности проветрить. Сырые бревна, остывшая зола, немытая одежда, болезнь. Мезенцев невольно отступил на полшага. Потом шагнул внутрь. Темно. Единственное окошко, маленькое, заложено тряпкой. Свет проникал только через дверной проем, тусклый, серый, неохотный. Мезенцев стоял на пороге, и глаза привыкали к полумраку. Предбанник. Пустой, тесный. На полу ведро, жестяная кружка, ворох тряпья. За ним дверь в парную, приоткрыта. Из-за нее тянуло холодом и сыростью. Он шагнул дальше, скрип половиц под ногой, и тогда движение. В дальнем углу парной, на нижнем полке, что-то шевельнулось. Мезенцев остановился, рука легла на цевье карабина. Глаза уже различали контуры: печь, каменка, уступы, бак для воды с откинутой крышкой, лавки вдоль стен. И на полке человек. Женщина.
Она лежала на боку, подтянув колени к груди, телогрейка, серая, слишком большая, мужская, накинутая поверх чего-то тонкого. Волосы темные, длинные, спутанные в колтуны, лицо скрыто. Она лежала почти неподвижно, только плечи чуть подрагивали, мелко, часто. Или дрожь, или озноб. Мезенцев опустил карабин, прислонил к стене, заговорил тихо, ровно, как говорят с раненым зверем, чтобы не спугнуть.
— Я егерь, Мезенцев, кордон на Кедровой. Я не с ними.
Женщина не двигалась. Секунда, две. Потом медленно, очень медленно, повернула голову. Лицо худое, до скулы впалое, глаза большие, темные, провалившиеся. Она смотрела на него, не моргая, и в ее взгляде не было страха. Она уже прошла через страх. В нем было другое, тяжелое, давнее, недоверие. Она не верила, что дверь открыта, не верила, что кто-то пришел. Губы шевельнулись, но звука не было.
— Я один, — сказал Мезенцев. — Дверь открыта, вы можете выйти.
Она не встала, не попыталась. Мезенцев понял: не может, не хватает сил. Он присел на корточки, чтобы быть на уровне ее глаз, достал из рюкзака флягу, открутил крышку, протянул.
— Вода. Пейте.
Она потянулась к фляге, руки тонкие, пальцы дрожали, взяла, поднесла ко рту, пила долго, мелкими глотками, останавливаясь, чтобы вдохнуть. Вода текла по подбородку, она не замечала. Мезенцев ждал, не торопил, смотрел на стену за ее спиной. На бревнах царапины, ряды коротких вертикальных черточек, прочерченных чем-то острым, гвоздем или щепкой. Четыре черточки подряд, пятая наискось, как принято считать дни. Мезенцев пересчитал группы. Десять, одиннадцать... Больше пятидесяти отметок. Больше пятидесяти дней в этой бане, за этой дверью, за этим штырем.
Женщина опустила флягу, посмотрела на него, губы шевельнулись снова, на этот раз звук, тихий, сиплый:
— Вера. Меня зовут Вера. Остафьева.
Мезенцев кивнул. Он уже знал ее имя. Палыч назвал его вчера по рации. Жена лесничего из Березовского. Пропала два месяца назад. Район принял заявление и замолчал. Тишина длилась пятьдесят с лишним дней. Для всех, кроме нее. Он помог ей сесть, она двигалась медленно, цепляясь за его рукав, зацепилась, замерла на обледенелом крыльце. Каждое движение давалось ей с усилием. Видно было по тому, как она сжимала челюсти и закрывала глаза на секунду после каждого рывка. Мезенцев подложил ей под спину рюкзак, достал из бокового кармана сухарь, последний, забытый на дне, разломил, протянул половину. Вера взяла, поднесла ко рту, но жевать не смогла. Размочила в воде из фляги, проглотила по крошке. Потом откинулась назад и закрыла глаза.
Пока она отдыхала, он вышел в предбанник. Стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел на деревню через открытую дверь. Пустые дворы, серое небо, неподвижная вода старицы, тишина. И в этой тишине, где-то внутри, глубоко, не в голове, ниже, в груди, поднялось то, что он давил в себе семь лет. Не поднялось, проступило, как вода сквозь доски старого днища, медленно, неотвратимо. 1984. Обь. Ночной рейс из Нижневартовска к Сургуту. Баржа, сухогруз, восемьсот тонн, осадка по летнюю марку. Мезенцев работал вторым помощником, стоял вахту с полуночи до четырех. Река в тот год обмелела рано, перекаты вскрылись уже в августе. Капитан, Геннадий Саввич, старик, тридцать лет на Оби. Вел баржу по памяти, без лоцмана. Говорил, что знает каждый камень. На втором перекате сели, ни жестко, скрежетнуло под днищем. Баржу повело боком, и встали. Двигатель заглох. Тишина на реке. Только вода плещется о борта. Мезенцев спустился в трюм проверить обшивку. Течи не было, но в носовом отсеке, за штатным грузом, лесом-кругляком, стояли ящики. Деревянные, без маркировки, обтянутые проволокой. Шесть штук. Их не было в грузовой накладной. Их вообще не должно было быть на борту.
Он поднялся к капитану. Сказал: в носовом отсеке шесть ящиков, не по документу. Саввич посмотрел на него долго, без выражения. Лицо желтое от палубного света, глаза прищурены. Потом сказал четыре слова:
— Не видел. Не знаешь.
И отвернулся к штурвалу. Мезенцев промолчал. Не спорил, не пошел к диспетчеру, не написал рапорт. Стоял на мостике, смотрел на черную воду и молчал. Через сутки, когда баржу сняли с переката буксиром, ящики исчезли из трюма. Кто забрал, куда, на каком причале, он не спрашивал. Саввич не заговаривал об этом больше ни разу. Через месяц на том же участке реки пропал матрос с другой баржи. Молодой парень, первый сезон на воде. Списали на несчастный случай. Выпал за борт ночью, течением унесло. Тело нашли ниже по реке через две недели. Дело закрыли быстро. Мезенцев не знал, связана ли это с теми ящиками. Скорее всего, нет. Но незнание не помогало. Он промолчал тогда, и молчание осталось в нем надолго. Не болело каждый день, но при каждом усилии напоминало о себе. Как старая трещина в ребре, которая ноет на холоде. Через полгода он списался с реки. Устал от воды, от вахт, от чужих решений, которые приходилось принимать за свои. Ушел на берег, устроился егерем. Здесь решения были только его.
Мезенцев посмотрел в сторону бани. Через проем было видно, как Вера сидит на полке, прижав колени к груди, маленькая, неподвижная. Пятьдесят дней за запертой дверью. И где-то в этой цепочке район, который принял заявление и замолчал. Люди, которые знали и промолчали. Молчание, помноженное на молчание. Он вернулся в парную, присел перед ней.
— Вера, я выведу вас отсюда. Но мне нужно знать, когда они приезжают. Вы помните?
Вера ответила не сразу. Сначала прикрыла глаза, будто пыталась собрать в кучу то, что осталось от памяти. Потом заговорила, тихо, с паузами, подбирая слова, как человек, отвыкший от собственного голоса.
— Через два-три дня, иногда через четыре. Приезжают утром, двое или трое. Привозят еду, один раз кашу, один раз хлеб, воду. Уезжают к вечеру, иногда остаются на ночь.
— Когда были в последний раз?
Она подумала, лоб наморщился.
— Вчера или позавчера. Я путаю дни, последнее время путаю.
Мезенцев почувствовал, как в животе стянулся узел. Вчера. Значит, следующий визит через два дня, или завтра, или через час. Расписание есть, но люди, которые держат женщину в запертой бане, могут не придерживаться графика.
— Сколько их обычно?
— Двое. Один большой, бородатый, в ватнике. Второй молодой, худой, в резиновых сапогах. Большой главный. Он решает. Молодой делает, что скажут.
— Вера, я перенесу вас в дом. Здесь оставаться нельзя. Если приедут, первым делом пойдут к бане. В доме есть выход с обратной стороны. Вы сможете идти.
Она покачала головой. Мезенцев кивнул. Понял. Он помог ей подняться, перекинул ее руку через свое плечо. Она весила мало. Слишком мало для взрослой женщины. Ноги ее едва переступали. Каждое движение давалось с запозданием. Будто сигнал от головы до ног шел дольше обычного. Они вышли из бани. Дневной свет ударил Вере по глазам. Она зажмурилась, отвернула лицо, вскинула ладонь. Пятьдесят дней в полутьме. Глаза отвыкли.
Мезенцев довел ее до третьего дома от края, того, что был заколочен. Обошел с тыла, нашел окно с расшатанными досками, отодрал две. Влез внутрь, помог забраться ей. Внутри пустая комната, пол целый, крыша не течет. Темно, сухо, холодно, но терпимо.