Позвольте мне, с вашего соизволения, начать наш сегодняшний разговор не с привычного «здравия желаю», а с вопроса, который я задаю себе всякий раз, когда беру в руки сей драгоценный том. Вопрос этот прост, как штык петровского гренадёра, но сложен, как мортирный расчёт: скольких же имён мы не ведаем, когда произносим сакраментальное «Пётр и его эпоха»?
Мы привыкли к монументальности. Пётр — это исполин, это титан, это наш русский Прометей, высекающий огонь цивилизации из кремниевых глыб дикого Средневековья. Но один в поле не воин, а уж один в трясине болот под будущим Петербургом — и подавно. И вот здесь на авансцену истории, смахивая с лица болотную тину и поправляя парик, выходит незабвенный Василий Иванович Федорченко со своим трудом «Императорский дом. Выдающиеся сановники». А если точнее — тот самый том, что посвящен ближайшим сподвижникам Петра Алексеевича.
Ох, сколько же копий сломано историками вокруг этой книги! Кто-то именует её «придворным альбомом», кто-то — «энциклопедией забытых героев». Я же, как женщина чувствительная и неравнодушная, скажу так: это не просто книга. Это портретная галерея, в которой каждое лицо оживает, начинает дышать и, прости Господи, пахнуть — то ли дубовым листом из-под Азова, то ли солёным балтийским ветром, то ли дорогими французскими духами, смешанными с запахом конюшни. Сегодня мы погрузимся в этот труд, будем разбирать его досконально, с пристрастием, но с любовью. Ибо, как говаривал сам государь, «я имею нужду в людях, которые бы не боялись истины». Ну а мы, грешные, страшимся только скуки.
О том, что такое «Сподвижник» по Федорченко и с чем его едят
Прежде чем кидаться в пучину имён, давайте-ка, дорогие мои читатели, разберёмся с терминологией, ибо господин Федорченко в этом деле строг. Для него сподвижник — это не просто чиновник, выслуживший чин по Табели о рангах. Это — духовидец, если позволите такое вольное слово. Это человек, который угадал мысль государя раньше, чем тот её высказал. А если не угадал — то смог её провести сквозь тернии бюрократических козней и воплотить в железе, камне или военном строе.
Федорченко, изучая архивы (и надо отдать ему должное, копал он глубоко, как крот, но в отличие от крота — видел дальше собственного носа), выводит свою формулу успеха петровского круга. Формула сия проста до гениальности: Личная преданность + Профессиональная удаль + Умение выпить “зелена вина” на брудершафт и не свалиться под стол = Доверие Монарха.
И вот тут мы подходим к первому сюрпризу, который приготовил для нас автор. Вопреки расхожему мнению, что Пётр терпеть не мог «родовитых» (так, иногда чертыхаясь, он величал бояр), Федорченко утверждает обратное. Пётр не ненавидел знатность как таковую. Пётр ненавидел знатность без действия. И в этом заключается гениальность его кадровой политики. Он брал Шереметева — родословная древнее Рюрика, но Борис Петрович шёл в штыковые атаки наравне с простыми солдатами. Он брал Меншикова — племянник конюха, но голова его работала быстрее арифмометра. Федорченко проводит эту красную нить через весь свой труд: Пётр искал не сословие, а функционал. Этакий первый HR-менеджер на троне. (Ох, простите мне сей новомодный термин, но уж больно он точен!)
Автор с особым, я бы сказала, сладострастием, описывает процесс «испытания» будущих сановников. Испытание это было суровым и не всегда приличествовало дворянскому достоинству. Государя интересовало одно: «Умеешь ли ты держать руль, когда корабль тонет?» и «Сможешь ли ты отрубить голову врагу, если приказ будет супротив твоей совести?». И те, кто проходил этот отбор — становились легендами.
Светлейший князь Меншиков: «Александр Данилович — не всё ли равно, откуда?» (Юмористическая страничка)
О, Александр Данилович! Тот самый Меншиков, который, по меткому выражению Федорченко, «был соткан из противоречий, как матросский канат из пеньки и дёгтя». Как только не хаяли его современники и потомки! Вор, коррупционер, выскочка. Но Федорченко, с присущей ему любовью к объективности, встаёт на защиту этого «полудержавного властелина» — частично.
Я, как автор, читая эту главу, несколько раз смеялась в голос (чего не пристало делать воспитанной даме, но я внесу это в разряд невроза от восторга). Федорченко приводит поразительные выкладки. Да, Меншиков казнокрадствовал. Он воровал с размахом, достойным императорского дворца. Но! Пётр, будучи неглупым человеком, прекрасно это видел. И даже считал. И что же? Он прощал. Почему? Да потому что, как пишет Федорченко, «воровал Меншиков с душой». Воровал деньги — и тут же отдавал их на постройку флота, когда государь требовал; воровал земли — но на них ставил заводы, кующие победы.
Но самое интересное в томе о сподвижниках — это описание их быта. Федорченко — кладезь курьёзных деталей. Например, он рассказывает, как Меншиков, будучи на пике славы, писал Петру письма. Представьте себе: величайший вельможа, князь Священной Римской империи, а пишет: «Всемилостивейший государь! Камзол ваш, который вы изволили забыть в моей мыльне, я сею минутою отослал с нарочным. Пуговица, правда, оторвалась, но я велел пришить серебряную, ибо золотой не нашлось». И Федорченко замечает: в этой фамильярности — суть великой эпохи. Царь мог завтракать у подданного, подданный мог спать в царской палатке. Иерархия была, но не как стена, а как лестница — можно было и спуститься, и подняться, если есть сила в ногах.
Однако автор не даёт нам расслабиться в этой пасторали. Он строго напоминает: сила Меншикова была не в деньгах и не в роде, а в невероятной работоспособности. Федорченко цитирует записки современников: «Князь вставал затемно, пил квас, заедал хлебом и уже в 4 утра гарцевал на коне у строящихся фортов». Согласитесь, нынешние наши «олигархи» с их графиками пробуждения в полдень отдыхают. Меншиков не «красавчик», он — «работяга».
Граф Борис Шереметев: Соль земли русской и дипломатичный курдюк
Теперь же обратим взор на фигуру, совершенно иную по темпераменту, но равно важную. Борис Петрович Шереметев. Если Меншиков — это ураган, молния и фейерверк, то Шереметев — это могучий дуб, стоящий на холме. Федорченко уделяет этому фельдмаршалу отдельную, очень проникновенную главу. И надо сказать, она написана с особенной теплотой, поскольку сам автор питает, как мне кажется, пиетет перед этой фигурой.
Шереметев был феноменом: старый боярин, но — прогрессист. Он первым понял, что Европа — это не источник греха, а кузница оружия. Он ходил в шёлковых чулках, говорил по-польски и по-немецки, но при этом в сражениях проявлял такую русскую смекалку, что враги крестились. Федорченко приводит замечательный факт о том, как Шереметев брал крепости. Он не лез на рожон, как горячие головы, а методично «сгрызал» их, как мышь — сухари.
И вот тут в книге есть замечательная «юмористическая пометка» (простите меня за этот неологизм, но в духе автора). Однажды, после подписания мирного договора со шведами, Шереметев с раздражением писал Петру, что его (Шереметева) кормят «какой-то кислой капустой, в то время как шведские генералы уплетают телятину». И Федорченко, как истинный психолог, трактует это не как жалобу обжоры, а как тонкий дипломатический ход — чтобы выпросить у государя больше пайка для своих солдат. Шереметев, по мысли автора, был тем типом командира, который «болел за каждую мундирную пуговицу». Он был скуповат, расчётлив, но эта расчётливость спасла тысячи жизней. Ему была чужда меншиковская лихость «Авось Бог выручит». Шереметев полагался на расчёт и на крепость русского духа.
Федорченко мастерски проводит параллель: если Пётр — это мозг, Меншиков — руки, то Шереметев — это воля и совесть армии. И мне, как женщине, особенно приятно читать у Федорченко, что Шереметев был трепетным семьянином. Он писал письма жене из походов с такими нежными оборотами, что любой юный поэт позавидовал бы. Это возвращает нам образ сановника не как чёрствого сухаря, а как живого человека, который боится за дом и детей, стоя под пулями. Это очень трогательный контраст с образом «железного царя».
Пётр Толстой: «Прусская кукла» и русский дипломат
Ах, вот о ком Федорченко пишет с особым лукавством! Граф Пётр Андреевич Толстой. Фигура тёмная, одиозная, но без неё — как без носа на морозе, никуда. Толстой — это дипломат экстра-класса, это «оборотень» петровского двора. Автор тома не скрывает, что Толстой был человеком хитрым до невозможности, но именно эта хитрость и была нужна новой России.
В книге приводится презабавный эпизод, когда Толстой обучался навигацкой науке в Венеции. Он был уже немолод, плотен, лысоват, а его заставляли лазать по мачтам. Федорченко со смехом пишет: «Сие занятие было ему столь же любезно, как корове — седло». Но Толстой не роптал! Почему? Он понял главную заповедь Петра: «Хочешь быть моим человеком — умей делать всё, что делаю я, даже если от этого трещат твои боярские бока».
И вот это умение переступать через свою гордыню, через физическую усталость, через амбиции и делает его, по мнению Федорченко, настоящим сподвижником. Толстой привёз из-за границы не только географические карты, но и технологию «дворцового интриганства» на европейский манер. И смешно, и страшно читать о том, как он ловко втирался в доверие к шведским посланникам, попутно обсчитывая их на копейку ради казны.
Особую главу Федорченко посвящает «Тайной канцелярии», в создании которой Толстой принимал непосредственное участие. Автор оправдывает его: «Нет, Толстой не был палачом. Он был администратором. Он видел в заговорах не личную месть, а угрозу государству». И здесь Федорченко вступает в спор с либеральными историками XIX века. Он пишет горячо, темпераментно: «Мы не смеем судить их по нашим мягким нравам. В то время топор был не орудием убийства, а инструментом политического исправления, каким бы диким это ни казалось нам сегодня».
Архитекторы Империи: Коробов и Еропкин на страницах Федорченко
Раз мы заговорили о строительстве, я не могу обойти вниманием тех, кого Федорченко с гордостью называет «каменной гвардией Петра». Имя Пьетро Антонио Трезини известно многим. Но Федорченко (и за это ему отдельное материнское спасибо!) вытаскивает из тени русского зодчего Ивана Коробова. Да-да, того самого, что строил Адмиралтейство.
В томе о сподвижниках это — ода «безмолвным труженикам». Коробов не был ни аристократом, ни любимчиком. Он был шпиц-архитектором, если я смею каламбурить. Но Федорченко показывает его работу с такой страстью, что я, сидя за письменным столом, начинала переводить дух, словно сама поднималась на леса строящегося Петербурга.
Автор пишет о том, как Коробов стоял над чертежами ночами, выводя линии именно так, чтобы будущий шпиль Адмиралтейства стал не только украшением, но и ориентиром для города. Это было функциональное искусство! И, да, Федорченко приводит один юмористический исторический анекдот: когда Пётр, приехав на стройку, спросил Коробова: «А выдержит ли шпиль петербургский ветер?» Коробов, мужик простой, отвечал: «Государь, буде мой шпиль упадёт — я лягу под него, чтобы выдержал!» Пётр расхохотался, ибо «помирать со смеху» любил, и оставил зодчего в покое. Такие живые детали превращают Федорченко не просто в историка, а в рассказчика, который сидит с тобой у камина и пьёт чай.
«Птенцы гнезда Петрова»: Прокопович и Ягужинский — интеллектуалы в эполетах
Как же нам обойтись без священников и генерал-прокуроров? Феофан Прокопович — фигура для меня, как для дамы духовной (в культурном смысле, простите), невероятно интересная. Федорченко трактует его как главного «идеологического двигателя» реформ. Многие ненавидели Прокоповича за его «латинство», за его реформы церковные, за то, что он вывел монахов из кельи в политику.
Но Федорченко, этот удивительный автор, отдаёт ему должное: он создал русский государственный язык. Тот самый велеречивый, сложный, но точный язык указов и манифестов. Именно Прокопович, сидя в своем кабинете, формулировал великие замыслы так, чтобы они звучали как божественное откровение, но были понятны даже простому солдату. Автор пишет о нём с уважением, как о шоу-мене (ой, опять я впадаю в вольность!) своего времени. Проповеди Прокоповича собирали толпы, как сейчас собирают концерты рок-звёзд. Он умел убеждать. И в этом его великая заслуга.
Идём далее. Павел Иванович Ягужинский — первый генерал-прокурор. Фигура, которую Федорченко подаёт как «государево око». Это, знаете, такой персонаж, который видит всё, помнит всё, но молчит до поры. Федорченко приводит его биографию как ярчайший пример «социального лифта». Выходец из Литвы, человек без состояния — и вдруг правая рука самого грозного царя в мире!
В книге описан случай, когда Ягужинский на ассамблее с серьёзным лицом делал замечание вельможе, у которого пуговица на камзоле была пришита криво. И это было не «слежкой», а созданием «новой этики», где правильность пуговиц была символом правильности мысли. Федорченко смеётся над этим, но сразу же предупреждает: смеяться тут не над чем, ибо детали рождают империю. Он пишет, что «благодаря Ягужинскому чиновники начали бояться не только царского гнева, но и перспективы собственной некомпетентности». Страх ошибки — вот что двигало петровскую бюрократию вперёд. В страх, правда, была замешана и любовь к Отечеству.
Федорченко о «Чертогах Раздумий»: как сановники работали с документами
Отойдём от личностей и поговорим о «кухне». Федорченко уделяет огромное внимание тому, как именно строилась работа с бумагами. Многие читатели представляют себе петровское время как рубку леса и стрельбу из пушек, а это, между прочим, была эпоха бумажной волокиты первостатейной!
Автор с иронией и глубоким знанием описывает «Кабинет Его Величества» и Сенат. Он пишет: «Если бы бумаги, исписанные Петром, положить одна на другую, они бы сложились в гору выше Адмиралтейского шпиля». И в этом хаосе сановники, герои тома, проявляли чудеса организации. Меншиков мог на обороте черновика набросать чертеж миномёта. Шереметев писал рапорты с такой каллиграфией, будто вышивал крестиком. А Толстой выстраивал свои доносы (простите, «донесения») по законам драматургии — с завязкой, кульминацией и развязкой.
Но что действительно поражает в анализе Федорченко — это его мысль о «коллективном разуме». Нет, сподвижники не были «роботами». Они спорили до хрипоты. Федорченко приводит протоколы сенатских заседаний, где «светлейший» и «боярский граф» чуть ли не хватают друг друга за грудки. Но в этих спорах рождалась истина. Пётр иногда специально стравливал своих орлов, чтобы проверить, «кипит ли мозг». Если кипит — значит, живы. Значит, не застыла Империя в ледниковом периоде.
Я, читая это, испытывала гордость. Потому что это не «рабское подчинение», это — соратничество. Да, деспотичное, да, на грани страха, но основанное на идее. Идее величия России. Автор то и дело вставляет фразы: «Сии мужи берегли Россию, как мать родную, даже когда секли её розгами за непослушание». Эта метафора — жёсткая, но честная.
Трагические страницы: Казнённые и опальные
Мой рассказ был бы неполон без упоминания тех, чей путь закончился трагически. Федорченко не замалчивает тёмные страницы. Он пишет о том, как Пётр был беспощаден к тем, кого любил, если они переступали черту. Самая яркая фигура в этом контексте — царевич Алексей, но он не входит в этот том, однако автор проецирует его тень на всех сановников.
Федорченко подробно описывает судьбу Александра Кикина — одного из первых моряков, попавшего в опалу. Кикин был прекрасным корабелом, и Федорченко с болью пишет о его казни. «Сгорел корабль, который он построил, — пишет автор, — сгорела и его собственная жизнь». Но, при всей трагичности, Федорченко встаёт на сторону закона, а не эмоций. Он пишет: «Пётр плакал, подписывая приговор, ибо терял талантливого инженера, но он знал: если один инженер украл лес для своего дома вместо верфи, завтра верфей не будет вовсе». Суровый прагматизм эпохи, господа!
И здесь есть юмористическая пометка (печальная, но с улыбкой): глядя на казни петровского времени, мы, современные люди, ужасаемся, но если задуматься, то нынешние «коррупционные скандалы» лишь слегка перекрашенные те же дела, только без топора. Федорченко тонко намекает на это, сравнивая «вычеты из жалованья» при Петре с нашим временем, но не развивает эту тему, чтобы не нарушать дух исторического романа. Он остаётся в рамках высокой науки.
Женщины петровского круга: Федорченко о «подругах орлов»
Раз уж я пишу от женского лица, мне важно было, что скажет Федорченко о женщинах, стоящих за спинами этих великих мужчин. Увы, том посвящён именно сановникам, но автор делает несколько очень метких замечаний в сторону жён и сестёр.
Например, о Дарье Михайловне Меншиковой. Федорченко характеризует её как женщину «покладистую, но с острым умом». Именно она, по сведениям автора, уравновешивала буйный нрав князя. В доме Меншикова всегда было шумно, но Дарья Михайловна умела превращать этот шум в музыку, принимая иностранных послов с таким достоинством, что они диву давались: «Откуда у этого безродного выскочки такая вышколенная супруга?».
Также он упоминает вдовствующую царицу Наталью Кирилловну, мать Петра, влияние которой на формирование характера сподвижников было опосредованным, но мощным. Она создала атмосферу дома, куда Пётр всегда возвращался. Федорченко делает вывод: «Все эти великие мужи держались не только на государевой воле, но и на женской заботе, без которой и герой превращается в замёрзший пень».
Я бы сказала, что это очень деликатное, джентльменское признание со стороны автора. Он не пишет громких од женскому полу, но пунктиром отмечает их значение. И как женщина я благодарна ему за эту тонкость.
«Европеец на троне» и его русские сановники: разбор культурного конфликта
Федорченко, будучи исследователем дотошным, не мог обойти стороной тему «отцов и детей» в культурном плане. А именно — как эти бравые военачальники и администраторы уживались с наплывом иноземцев, которых Пётр тащил в Россию как «самые лучшие образцы».
В томе о сподвижниках есть великолепная глава, где Федорченко описывает «бузу» между русским дворянством и приглашёнными немцами-генералами. Многие наши герои, по словам автора, «чесали в затылках», видя, как иностранец получает высокий чин только за то, что умеет говорить по-латыни и носить парик. Но Пётр был непоколебим: Европа — школа.
Однако, Федорченко в этой главе показывает, как быстро «ученики» перегоняют «учителей». Возьмите хотя бы Шереметева, который разбил шведов под Полтавой против всяких европейских канонов, используя русскую тактику «не по правилам, но с умом». Или того же Меншикова, который пугал европейцев своей экстравагантностью, но при этом управлял территориями лучше любого ганноверского курфюрста.
Автор, погружая нас в эти коллизии, роняет фразу, которая стала для меня лейтмотивом всей книги: «Россия, впитывая чужое, никогда не переставала быть собою». И в этом, дорогие читатели, главная заслуга этих сподвижников. Они были переводчиками, но не только языка, но и смыслов. Они брали европейскую выучку и прививали её на дикую, но плодородную русскую почву. И выросло древо, под которым мы сегодня стоим.
Табель о рангах: Революция в кармане сановника
Отдельного упоминания в труде Федорченко заслуживает знаменитая Табель о рангах. И здесь автор выступает как гениальный социолог. Он в деталях показывает, как этот документ сломал хребет старым родовым скрепам.
Герои Федорченко — это, по сути, первые «карьерные менеджеры». Они знают, что их чин — это не привилегия, а зона ответственности. С иронией автор пишет о том, как некоторые старые бояре, попав под действие Табели, вдруг обнаружили, что их родство с Рюриком не освобождает их от обязанности знать морское дело. И как эти самые бояре сбивались в кучки и жаловались друг другу на «нового немца», а потом, оглянувшись, видели, что их сыновья уже вовсю изучают немецкий язык, чтобы не быть «восьмым классом» против «четвёртого» из простых дворян.
Федорченко восхищается гибкостью этой системы. Он пишет, что «Пётр создал армию, где каждый солдат носил в ранце маршальский жезл». Это метафора превратилась в реальность для многих героев его книги. И хотя система была жестока (проиграл место — отдай его другому), она создавала колоссальную динамику. Никто не сидел на месте. Все двигались, думали, воевали, строили. Это была эпоха «вечного двигателя» русской государственности.
Стиль Федорченко: как он пишет и почему нам это нравится
Я не могу закончить разбор, не сказав пару слов о самом авторе, о его стиле. Василий Иванович пишет так, будто бы сам присутствовал на всех этих ассамблеях и баталиях. Язык его — архаичный, но живой. Он не боится вплетать в текст старинные обороты, но делает это так искусно, что не спотыкаешься, а наслаждаешься.
Он, знаете, подобен искусному буфетчику, который подаёт вам старые вина в новых бокалах. Информация проверена досконально. Он ссылается на архивы, на мемуары иностранцев, на записки самого Петра. Но при этом в его тексте нет сухой академической скуки. Он то и дело сбивается на анекдот, на бытовую зарисовку. Например, описывая, как Пётр насильно стриг боярские бороды, Федорченко замечает: «Если бы волосы могли кричать, вопль стоял бы на всю Москву, но, увы, история слышит только звук ножниц и звон монет, коими платили за право носить усы».
Именно такие детали делают его труд бесценным. Это не «легенды», это «были», переложенные с любовью. Он высказывается о России с тем самым особым трепетом, который я так ценю. В каждой строчке чувствуется: «Я, Федорченко, русский человек, и я горжусь тем, что эти люди жили на моей земле». Гордость эта не слепая, она трезвая, временами даже суровая, но от того ещё более глубокая.
Уроки для современников: Что мы берём из этого тома?
Вот мы и подошли к самой главной, на мой взгляд, части. Зачем нам, женщинам и мужчинам XXI века, читать о том, как Меншиков воровал, а Толстой интриговал? Федорченко отвечает на этот вопрос прямо, без обиняков: «Мы должны знать, как строится величие».
Он пишет о том, что успех петровской эпохи был в синхронизации личных амбиций и государственной задачи. Эти сановники не были бессребрениками. Они желали славы, денег, женщин, уважения. Но они сумели (или их заставили) совместить это со службой. Их страсть к наживе трансформировалась в страсть к освоению новых территорий. Их чванство — в чванство за свой флот.
Федорченко словно говорит нам: «Посмотрите, как мало надо для чуда! Нужно лишь, чтобы правитель был одержим идеей, а его подданные боялись безделья больше, чем смерти». Жестокий рецепт, спору нет. Но, оглядываясь на историю, мы видим — он работал.
Особенно меня, как даму, зацепила мысль Федорченко о «домовитости» этих сановников. Они строили не абстрактную «Великую Россию», они строили дом. Дом, в котором будут жить их внуки. И когда ты читаешь, как Шереметев переживал за качество муки для солдатской каши, ты понимаешь: это не политика, это — жизнь. Это — любовь.
Сподвижники как вечные спутники
В финале своего обстоятельного труда Федорченко делает интереснейшее заключение: он сравнивает сподвижников Петра с планетами, вращающимися вокруг солнца. Пётр — это свет, жар и гравитация. Но без планет система была бы пуста. И каждая планета уникальна: Меншиков — красный, как Марс, отважный и воинственный; Шереметев — голубой, как Земля, оплот жизни и устойчивости; Толстой — тёмный, как Плутон, скрытый и загадочный; Ягужинский — быстрый, как Меркурий, всюду поспевающий.
Эта метафора заставляет нас взглянуть на историю иначе. Мы привыкли видеть одного Петра, памятник которому стоит на Сенатской площади. А книга Федорченко заставляет нас опустить взгляд вниз, к подножию монумента, и увидеть там тысячи рук, тысячи голов, тысячи сердец, которые держали этот камень и этого коня.
И я, закрывая этот том, чувствую себя не просто начитанной дамой, но свидетельницей великого действа. Мне хочется встать и поклониться этим людям. Не за то, что они были святыми (они были грешниками, и ещё какими!), а за то, что они были настоящими. Их жизнь была без дураков, без «понтов», без сегодняшнего желания «хайпануть». Они пахали, воевали, страдали, любили и умирали за то, чтобы мы сегодня могли говорить на русском языке и называть себя русскими.
Слово автору (то есть мне, грешной): Дорогие мои читатели, если вы ещё не держали в руках этот том Федорченко — настоятельно рекомендую. Да, он местами тяжёл для чтения, как кираса петровского драгуна. Но внутри этой кирасы бьётся живое сердце Империи. Читайте, вдумывайтесь, а главное — чувствуйте. Ибо история пишется не только кровью на полях сражений, но и чернилами в тиши кабинетов, которые в ту эпоху были не менее опасны, чем поле брани.
Позвольте же мне на сей прощальной ноте, которую я пишу при свечах (символически, разумеется, ибо электричество есть), пожелать вам памятливости. Помнить своих героев — наш священный долг. И если Федорченко помог нам чуточку приблизиться к этим титанам, значит, его миссия выполнена, а моя сегодняшняя статья не прошла даром.
До новых встреч у книжных полок истории!
Подписаться. И помнить: даже в самой невинной строфе дремлет заговор.