Санкт-Петербург-на-Титоне. 01.02.3000. 21:47 по местному времени.
Ровно месяц прошёл с той ночи, когда Апраксин переулок сгорел дотла.
Город ещё дымился. Не буквально — пожары потушили на третьи сутки, — но в воздухе всё ещё висел тот особый запах гари, который не выветривается даже сквозь системы рециркуляции. Пахло пеплом, горелым пластиком и чужой бедой.
Арсений Воронцов-Орловский стоял у окна своей временной квартиры на Лиговском проспекте и смотрел на восстановительные работы. Внизу, на уровне улицы, ползали ремонтные «големы» — неуклюжие, похожие на металлических жуков, с имперскими орлами на спинах. Они заливали трещины в асфальте жидким карбоном. Здание напротив, то самое, где когда-то была его лаборатория, теперь представляло собой чёрный остов.
«Матрёша» лежала на столе. Куб пульсировал ровным золотым светом — живой, спокойный.
— Ты молчишь, — тихо сказал он кристаллу. — Целый месяц ты просто светишься, но не говоришь. Ты злишься на меня? Думаешь, я тебя бросил?
Куб чуть заметно потеплел. Или ему просто показалось?
Арсений вздохнул, накинул на плечи шинель — тёмно-синюю, с серебряными погонами, — и вышел из квартиры. На лестнице его остановил старый дворецкий Фёдор, единственный слуга, который остался с ним после пожара.
— Ваше сиятельство, — осторожно начал старик. — Вы снова в тот подвал? Я бы не советовал. Там сейчас всякая чернь собирается. После пожара в городе стало неспокойно.
— Я знаю, Фёдор, — ответил Арсений, застёгивая шинель. — Именно поэтому я иду. Там сегодня будет человек, которого я должен увидеть.
— Кто же, если не секрет?
Арсений усмехнулся в усы:
— Говорят, Ульянов вернулся.
Старый дворецкий перекрестился:
— Господи, спаси и сохрани. Тот самый Ульянов, которого ссылали?
— Тот самый. Теперь он здесь.
Подпольный бар назывался «Русское море».
Находился он в подвале бывшего рыбного склада на Обводном канале. Дважды в неделю сюда съезжались те, кому не нравился режим — студенты, инженеры, разжалованные офицеры, механики с чёрных рынков. Все они пили дешёвый квас, курили электронные папиросы и говорили о свободе.
Арсений спустился по шаткой лестнице. У входа его встретил здоровенный детина с механической рукой — вместо кисти был установлен плазменный резак, сейчас заглушённый.
— Кто такой? — рявкнул детина.
— Граф Воронцов-Орловский. Я здесь по приглашению.
— Ульянова знаешь?
— Лично — нет. Но уважаю.
Детина усмехнулся, но пропустил.
Внутри бар был набит битком. Дым стоял коромыслом — пахло дешёвым табаком, прогорклым маслом и потом. Вдоль стен сидели люди в потёртых сюртуках и штопаных мундирах. Кто-то читал вслух запрещённые стихи. Кто-то спорил о том, надо ли давать «големам» право голоса.
Арсений сел за свободный столик в углу. Он ждал.
Она вошла через час, когда в баре уже кричали тосты за Новый год, которого не было.
Княжна Елизавета Романова — «Белая Лиса» — появилась словно из ниоткуда. Она была в строгом чёрном мундире, без опознавательных знаков, но любой, кто хоть раз видел тайную стражу, узнал бы её по выправке. Плащ алого цвета был наброшен на плечи, а на поясе — плазменный клинок в ножнах из карельской берёзы.
Она прошла через зал, не глядя по сторонам, и села за столик напротив Арсения.
— Граф, — холодно сказала она. — Вы знаете, что у вас в квартире хранится артефакт, запрещённый имперским указом номер триста сорок семь?
Арсений не дрогнул:
— Здравствуйте, княжна. Вы тоже пришли послушать Ульянова?
— Я пришла его арестовать. И вас заодно.
— Тогда зачем вы мне это говорите? Предупреждаете?
Елизавета чуть прищурилась. Её глаза — ледяные, серо-голубые — сверлили его:
— Потому что я хочу понять, зачем вы здесь. Вы — граф, миллионер, архитектор живых систем. И вдруг — подпольный бар, пропаганда, Ульянов. Что вы ищете?
Арсений наклонился ближе:
— Я ищу правду. После пожара мне стало ясно — империя гниёт. Огонь унёс три тысячи жизней. И знаете, что в отчётах? «Несчастный случай». Три тысячи человек, княжна. И всем им плевать.
Елизавета молчала. Её пальцы — тонкие, изящные — чуть дрожали.
— Вы не такой, как другие, — тихо сказала она. — Знаете, почему я не арестовала вас сразу? Потому что я проверила вашу «Матрёшу» через спутниковый канал.
Арсений побледнел:
— Что вы сделали?
— Ничего. Она защищена лучше, чем архив Императора. Но я видела её код. Это не просто программа, граф. Это... душа. Машинная душа. Я никогда не видела ничего подобного.
Они смотрели друг на друга.
В этот момент в дальнем конце бара поднялся человек.
Он был невысокого роста, в простом пальто и кепке. Лысеющий, с проницательным прищуром. В руке — старый, потёртый чемодан, который он держал так, будто в нём — вся его жизнь.
— Товарищи! — сказал он громко, и голос его был резким, как выстрел. — Спасибо, что пришли. Позвольте представиться.
Он на секунду замолчал.
— Меня зовут Ульянов. И я приехал сюда не для того, чтобы говорить красиво. Я приехал сюда, чтобы сказать правду.
В баре стало тихо. Даже тот здоровенный детина у входа замер.
Ульянов поставил чемодан на стол:
— В этом чемодане — не революция. В этом чемодане — чертежи. Планы. Архитектура новой империи. Империи без царей, без графов, без князей. Империи, где человек будет равен «голему», а «голем» — человеку. Где огонь будет не убивать, а согревать. Вы знаете, что я сидел в ссылке три года?
Кто-то крикнул: «Знаем!»
Ульянов улыбнулся:
— Я сидел, смотрел на берёзы и думал: почему мир так устроен? Почему мы строим дома, которые горят? Почему мы делаем машины, которые не думают? Почему мы делим людей на тех, кто спасается, и тех, кто сгорает заживо?
Он перевёл дух.
— Сгорел Апраксин переулок. Три тысячи. И вы думаете, Императору не всё равно?
Елизавета вскочила.
— Вы... вы переходите черту, — произнесла она, но голос её дрогнул.
Ульянов посмотрел на неё:
— Княжна Романова. Я знаю, кто вы. Я знаю, зачем вы здесь. Но я скажу вам одно: в ночь пожара вы были на балу в Зимнем дворце. Вы пили шампанское, танцевали, когда за двенадцать вёрст горели люди. Скажите мне — и я уйду, — вы тогда чувствовали что-то? Боль? Или вам всё равно?
Елизавета побледнела ещё сильнее.
— Я не обязана вам отвечать.
— Конечно, — усмехнулся Ульянов. — Но совесть обязана.
Он снова повернулся к залу:
— Я предлагаю вам не бунт. Не кровь. Я предлагаю вам проект. План. Мы построим новый город на пепле старого. И в этом городе не будет места тем, кто смотрит на пожар с бала. Слышите меня?!
Зал взорвался криками. Стучали кружками. Кто-то запел «Вставайте, люди русские».
Арсений сидел, не шевелясь. Он смотрел на Ульянова, а потом — на Елизавету. Она стояла, сжав кулаки. В её глазах — не злоба, а боль.
— Вы... вы понимаете, что он прав? — тихо спросил Арсений. — Вы же видели тот пепел.
Елизавета медленно села обратно. Её пальцы наконец перестали дрожать.
— Я видела, — сказала она почти шёпотом. — Но я также видела, как мой брат горел в том доме. Сгорел заживо. Он был там, в Апраксином. Он пытался вынести те самые чертежи, о которых говорит Ульянов.
Арсений замер:
— Ваш брат?
— Да. И вы знаете, что он был? Тот мальчишка в лакейской ливрее, которого вы переступили на лестнице. Мой брат. Я его искала три дня. И нашла. И никто не сказал мне спасибо.
По её щеке скатилась слеза. Единственная, которую она позволила себе.
Арсений не нашёл что сказать.
Он просто взял её руку.
— Простите, — сказал он. — Если бы я знал...
— Откуда бы вы знали? — Елизавета убрала руку. — Я — Белая Лиса. Я должна быть сильной.
Ульянов в это время заканчивал свою речь:
— ...И когда мы построим новый мир, товарищи, мы вспомним каждого, кто сгорел. Не как статистику. А как человека. Человека с душой. Даже у машины есть душа, если она создана с любовью. И тот, кто это отрицает — будет гореть в аду. Или — в этом городе. А теперь — пейте, товарищи! За тех, кого нет с нами!
Зал загудел.
Арсений посмотрел на Елизавету:
— Я знаю, что вы пришли сюда арестовывать его. Вы передумали?
Она молчала долго. Потом покачала головой:
— Я не знаю. Но знаю одно: завтра я, наверное, пожалею, что сегодня не арестовала вас всех.
— А послезавтра?
Елизавета слабо улыбнулась:
— Послезавтра... я, может быть, скажу вам спасибо.
Она встала:
— Мне пора. Но вы — будьте осторожны. Ульянов не дурак. Он знает, что за ним придут. И он знает, что я — не единственная, кто здесь ищет.
— Кто ещё?
— Имперские кирасиры. Тайная полиция. Вы думаете, ваш «Русское море» тайное? Император всё знает. Он ждёт. Он хочет, чтобы Ульянов собрал всех недовольных в одном месте. А потом...
Она не договорила, но Арсений понял.
— А потом — снова пожар.
— Именно. Вы неглупый, граф.
Она развернулась и вышла. Алый плащ мелькнул в проходе — и исчез.
Арсений остался один.
Он смотрел на Ульянова. Тот стоял у стола, разговаривал с людьми, улыбался, пожимал руки. Простой человек с чемоданом. Но в его глазах горел тот же свет, что в «Матрёше».
Свет, который не мог потушить никакой пожар.