– Вы его опять мультиками кормите. Я же просила.
Алёна стояла в дверях, не разувшись, и смотрела на тарелку с кашей так, будто я подсунул внуку отраву, а не завтрак. Я возил людей по этому городу сорок лет. С семи утра, в гололёд и в дождь, с чужими ссорами за спиной и с пьяными на задней площадке. И ни разу за все эти годы меня не отчитывали так, как родная сноха – за то, что включил пятилетнему Мише мультик, пока тот доедает кашу.
Нина забрала у мальчишки тарелку, вытерла ему подбородок.
– Доброе утро, Алёночка, – сказала она тихо. – Чаю выпьешь?
– Некогда мне чаи гонять. Опаздываю.
Было семь утра. Алёна привозила детей к семи и забирала в восемь вечера, и так пять дней в неделю – по тринадцать часов кряду. Тянулось это уже два года, с тех пор как родилась Даша, а Нина ушла в эти дни с головой, как в реку.
Алёна сунула Дашин рюкзачок в руки жене и пошла к двери.
– И смотрите, чтоб он овощи ел. А не как вчера.
– Вчера он съел всё, – сказал я. – И добавки попросил.
Она обернулась. Посмотрела на меня так, будто я возразил начальнику.
– Виктор Сергеевич, вы же дома сидите целыми днями. Вам не сложно проследить. Это же не работа – с ребёнком посидеть.
Не работа. Я повторил это про себя, когда за ней закрылась дверь. Не работа – встать в шесть, развести по баночкам варёное на двое суток вперёд, гулять с коляской по морозу, читать одну и ту же книжку про колобка по восьмому разу. Не работа – не спать, когда у Даши режутся зубы, и тащить её ночевать к нам, чтоб Алёна выспалась перед своей настоящей работой, на которую она тогда ещё ходила два дня в неделю.
Нина молчала. Она вообще привыкла молчать, моя Нина. Сорок лет в больнице медсестрой – там быстро учишься глотать. Но я заметил, как у неё дрожат пальцы, пока она застёгивает на Даше комбинезон.
– Ниночка, – сказал я. – Сядь. Я сам.
Она села. И вот тогда я первый раз за два года сказал то, что давно носил в кармане.
– Алёна вернётся в восемь, – сказал я. – А в субботу мы детей не берём. Суббота – наша. Так и передадим.
Нина подняла на меня глаза.
– Витя, она же обидится.
– Пусть. Один день в неделю мы себе оставим. Это не обсуждается.
Странное дело. Я ждал, что внутри будет страшно. А было легко. Будто открыл форточку в комнате, где год не проветривали.
Вечером я сказал это Алёне. Она усмехнулась, будто я пошутил неудачно.
– Суббота? А мне с детьми куда? У меня жизнь, между прочим.
– И у нас, – сказал я.
Она хмыкнула и увела детей. Дверью не хлопнула – ещё нет. Но я уже знал, что это только начало. А через неделю Алёна объявила, что выходит на работу. На полную ставку.
***
– С понедельника я в офисе, – сказала Алёна за тем же столом, в той же прихожей, не разуваясь. – Большой проект. Пять дней. Дети, само собой, на вас.
Само собой. Два этих слова она уронила так легко, будто речь шла о том, кто понесёт мусор.
– Оба? – спросил я. – И Даша тоже?
– А кому ещё? У вас же теперь оба свободны. Вы вон на пенсию вышли.
Я и правда вышел. Этой весной, после сорока трёх лет. Сдал свой автобус, получил грамоту в рамке и думал, дурак, что теперь поживём. Что свожу Нину наконец туда, куда она всю жизнь хотела. Мы и путёвку взяли – в санаторий, в сосновый бор, на три недели в сентябре. Нине по здоровью. У неё давление скакало последний год так, что я по ночам прислушивался, дышит ли.
Деньги Андрею с Алёной были нужны, тут я не спорю. Они взяли ипотеку на новую квартиру, платить много, и без её зарплаты им было туго. Это я понимал. Не понимал я другого – почему за её работу платить должны мы. Своей пенсией, своим единственным за два года сентябрём, Нининым давлением.
– Алёна, – сказал я. – В сентябре нас три недели не будет. Мы в санаторий едем. Давно взяли.
Она замерла. Потом достала телефон, что-то пролистнула.
– Какой санаторий? У меня в сентябре старт проекта. Я не могу сидеть с детьми.
– И мы не можем не поехать.
– Сдадите, – сказала она. Не попросила. Сказала, как решённое. – Путёвку всегда сдать можно. Я узнаю, куда.
Нина в этот момент сидела у окна с тонометром. Она мерила давление – привычка медсестры, которая сама себе не верит на слово. Манжета зашипела, на экранчике выскочили цифры. Я их видел. И мне эти цифры очень не понравились.
– Опять вы со своим аппаратом, – бросила Алёна, не глядя. – Нина Павловна, ну сколько можно. Все мерят, никто не носится.
Нина сняла манжету, спрятала тонометр в карман халата. Будто застыдилась.
И вот это «застыдилась» меня и подняло. Не крик Алёны, не её «само собой». А то, как моя жена, которая сорок лет ставила капельницы чужим людям, прячет свой аппарат, чтоб не раздражать сноху.
– Путёвку мы не сдаём, – сказал я. Тихо, но так, что Алёна оторвалась от телефона. – В сентябре едем. Три недели. Решай со своим проектом сама.
– Вы серьёзно? – Она даже привстала. – Вы родных внуков ради санатория бросаете?
– Мы внуков два года не бросали. Ни разу. А теперь поедем подышать. Имеем право.
Она схватила Дашу, дёрнула Мишу за руку и вышла. Вот теперь дверью хлопнула. Стёкла в серванте звякнули.
Нина смотрела на меня испуганно.
– Витя, что ж теперь будет.
– Ничего страшного. Поедем, отдохнём. Ты у меня впервые за два года до девяти поспишь.
Она слабо улыбнулась. Я обнял её за плечи, и мы постояли так у окна. Хорошо постояли, тихо. Но я уже знал – Алёна так это не оставит. Через две недели у Даши день рождения, два годика. Соберётся вся родня, обе стороны. Там Алёна мне санаторий и припомнит.
***
А до дня рождения была ещё одна неделя. Та самая, про которую потом всё и решилось.
В понедельник у Нины с утра потемнело в глазах. Я померил ей давление сам – и не стал говорить вслух, сколько там было. Вызвал скорую. Её увезли, положили под капельницу. Врач, молодой совсем, посмотрел на меня устало и сказал одно слово: «Покой». А потом второе: «Иначе – инсульт. Вы понимаете?»
Я понимал. И просидел в коридоре всю ту неделю.
Детей пристроить было некуда. Андрей как раз уехал в командировку, в другой город. Я отвёз Мишу и Дашу к Алёне, а сыну по телефону сказал только: «Мать приболела, ты не срывайся, всё под контролем». Про капельницу и про молодого врача не сказал ни ему, ни Алёне. Не хотел пугать, не хотел, чтоб трепали по родне. Да и Нина просила: «Не говори никому, Витя. Я медсестра, я знаю – отлежусь».
Нину уже выписали в пятницу. А в воскресенье мы сидели у Андрея – он вернулся, позвал на семейный обед, и сватья приехали, Алёнины родители. И вот за столом, при них, Алёна и начала.
– Тяжёлая неделька выдалась, – сказала она, накладывая салат свекрови. – Я ж как без рук осталась. Нина Павловна пропала, я с работы отпрашивалась, проект чуть не завалила.
– Нина болела, – сказал я.
– Болела. – Алёна повела плечом. – У вас, Нина Павловна, как дети нужны, так сразу давление. Удобно ведь.
За столом стало тихо. Сватья смотрели в тарелки. Андрей открыл рот, чтоб что-то сказать, и закрыл.
А Нина опустила глаза. Моя Нина, которая неделю пролежала под капельницей, чтоб не свалиться насовсем, сидела и краснела, как девчонка, которую поймали на вранье.
Я положил вилку.
– Нина не обязана отчитываться о своём здоровье, – сказал я. Негромко, но за столом всё равно стало слышно каждое слово. – Ни перед тобой, ни перед кем. И как мы живём свою пенсию – тоже не твоё дело, Алёна.
– Я же не со зла, – сказала она и улыбнулась сватье. – Я просто устала.
– Все устали. – Я встал, подал Нине руку. – Спасибо за обед. Мы поедем. Ниночке лежать надо.
Мы оделись и вышли. В машине Нина долго молчала, потом тихо сказала:
– Зря ты при них. Теперь Алёна разозлится.
– Пусть злится. Тебя стыдить я не дам.
Я довёз её до дома, уложил, накапал ей капель. Сидел рядом, пока она не уснула. И думал, что вот же – защитил, сказал, а легче не стало. Потому что я уже знал: главное впереди. Через неделю – Дашин день рождения. Двадцать человек. И там Алёна уже не плечом поведёт.
***
Народу собралось, как она и хотела, человек двадцать. Обе родни, соседи, Алёнины подруги с колясками. Стол ломился, шарики под потолком, Даша в новом платье. Я сидел с краю, держал на коленях Мишу и думал только об одном: дотерпеть до торта и увезти Нину домой.
Дотерпеть не вышло.
Алёна постучала вилкой по бокалу, поднялась. Все притихли, думали – тост за дочку.
– Хочу сказать, – начала она, обводя стол взглядом. – С понедельника я выхожу на большой проект. Серьёзная работа, ответственная. И, конечно, дети будут с бабушкой и дедушкой, как всегда.
Она сделала паузу. Посмотрела на меня.
– А то некоторые у нас решили, что внуки – это так, между делом. Что можно в санаторий укатить на три недели, а на родную внучку рукой махнуть. – Голос её зазвенел, набирая силу. – Вот вам и бабушка с дедушкой! Другие за внуков держатся, ночей не спят, а эти на курорт собрались. Эгоисты. Постыдились бы, ей-богу. Родную кровь бросают ради своих болячек выдуманных.
Кто-то из её подруг хмыкнул. Сватья поджали губы – не поймёшь, на чьей стороне. Андрей сидел красный и смотрел в стол.
А Нина рядом со мной стала меньше. Она вся сжалась, и рука её сама потянулась к карману, где лежал тонометр – единственная её защита, аппаратик, который она прятала, чтоб не раздражать.
– Опять плохо? – Алёна заметила движение и усмехнулась на весь стол. – Как разговор серьёзный, так сразу за давление хвататься. Удобно.
Нина встала и тихо вышла на кухню. Я слышал, как там полилась вода.
И вот тогда у меня в груди что-то встало на место. Холодно и ясно. Я положил Мишу на стул, поднялся сам. Я не повышал голос. Я говорил тихо, и за столом стало так слышно, что было слышно, как капает из крана на кухне.
– Ту неделю, Алёна, – сказал я, – когда ты всем рассказывала, что Нина пропала и бросила тебя. Знаешь, где она была?
Алёна молчала.
– Она лежала в больнице. Под капельницей. Семь дней. Врач сказал: ещё немного – и инсульт. Я неделю просидел в коридоре. И никому не сказал – не хотел вам праздники портить, родню булгачить. А теперь скажу. При всех. Чтоб ты, наконец, услышала.
В комнате не шевелился никто. Сватья смотрели на дочь во все глаза. Андрей привстал.
– Мама в больнице была? – выговорил он. – Я же в командировке был. Ты мне сказал – приболела.
– Сказал, – ответил я сыну. – Мать просила не пугать. Она у тебя гордая.
Я снова повернулся к Алёне.
– Два года, – сказал я. – Пять дней в неделю. По тринадцать часов. Бесплатно. Ни рубля, ни разу спасибо. И в благодарность – «выдуманные болячки» при двадцати гостях. Так вот что я тебе скажу, Алёна. Бабушка и дедушка – это не нянька, которой можно не платить, не благодарить и стыдить за столом. С понедельника сиди с детьми сама. Или нанимай. Платную. Чтоб знала, сколько стоит то, что мы делали даром.
Я достал из кармана ключ от их квартиры – Алёна сама дала когда-то, на всякий случай, чтоб я мог детей завезти или забрать. Положил на стол, рядом с праздничным тортом.
– Вот ключ. Больше не понадобится.
Алёна открыла рот. И закрыла. И ничего не сказала. Впервые за два года – ничего.
***
Сосны в санатории пахли так, что кружилась голова. Мы всё-таки поехали – в сентябре, как и собирались, на три недели. Нина в первое же утро проспала до девяти. Я лежал рядом, слушал, как она ровно дышит, и не верил, что можно вот так – никуда не бежать.
К концу второй недели она достала свой тонометр – по привычке. Манжета зашипела, выскочили цифры. Нормальные. Впервые за год нормальные. Нина посмотрела на них, потом на меня, и засмеялась тихонько, по-девчоночьи.
Дома всё осталось, как я и думал. Андрей звонит, привозит иногда Мишу с Дашей по выходным – один, без Алёны. Сама Алёна с нами не разговаривает. Сватье и подругам рассказывает, какой свёкр у неё тиран: больную жену в козырь превратил, невестку при всех опозорил, семью развалил. Кто-то ей кивает.
Ключ так и лежит у Андрея. Няню они наняли – оказалось, по тридцать тысяч в месяц выходит. Теперь Алёна знает, сколько стоила Нинина суббота.
А я сплю спокойно. И жалею только об одном – что молчал два года.
Два года Нина по тринадцать часов в день нянчила, по сути, чужих детей, а в благодарность её при двадцати гостях назвали выдумщицей и эгоисткой. Имел я право вытащить её больницу на общий стол – или про такое говорят только наедине, на кухне? И как по-вашему: смолчал бы дед ещё раз ради того, чтоб видеть внуков, – или ответил бы так же?