— Наследницу нам родила, доченька! Ты глянь, глянь, вылитая наша порода!
Свекровь Тамара Ивановна прижала Алёну к груди прямо на крыльце роддома, при санитарке, при таксисте, при двух незнакомых мамочках с шариками.
Алёна держала конверт с дочкой одной рукой. Второй ещё цеплялась за перила — после кесарева ноги держали плохо.
— Спасибо, — сказала она.
— Да что «спасибо», родная ты моя! Внучку домой везём! Сёма, ну чего встал, цветы неси!
Сёма — муж, Семён, тридцать два года — засуетился у машины с букетом хризантем. Букет был из «Магнита», в целлофане, с ценником, который он забыл оторвать. 349 рублей.
В машине Тамара Ивановна села вперёд, к сыну. Алёна с конвертом — назад. Так и повезли: свекровь впереди командует, куда сворачивать, невестка сзади с ребёнком.
— На Победы не суйся, там перекопали. Через рынок давай.
— Мам, я знаю дорогу.
— Знаешь ты. В прошлый раз в пробке час стояли.
Алёна смотрела на дочку. Личико сморщенное, красное, спит. Свою девочку она девять месяцев про себя звала Соней. Софья. Так они с Сёмой договорились ещё зимой, лёжа в темноте: если девочка — Соня.
Договорились.
Дома был накрыт стол. Родня уже сидела — сестра свекрови Нина Ивановна, её муж Геннадий, соседка сверху тётя Люда, кто-то ещё. Салаты, холодец, палка сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке, покупной торт по центру.
— А вот и мамочка с наследницей! — всплеснула руками Нина Ивановна.
Алёна села. Ей уступили край дивана, помягче. Дочку забрала свекровь — на руки, качать, показывать гостям.
— Ну расскажи, расскажи, как назвали-то? — тётя Люда потянулась через стол.
Тамара Ивановна выпрямилась. Лицо стало торжественным.
— Василисой. В честь моей мамы, Василисы Егоровны, царствие небесное. У нас в роду первую девочку всегда так зовут. Традиция.
Алёна поставила чашку. Аккуратно, на блюдце.
— Василисой?
— Василисой, доченька, Василисой. Красивое имя, старинное. Васёна. Васюта.
Гости заохали, какое имя красивое, какое редкое. Кто-то сказал — сейчас модно старинные-то.
Алёна повернулась к мужу. Сёма разливал компот и очень внимательно смотрел в кувшин.
— Сёма.
— А?
— Мы же Соню хотели.
За столом стало тихо на секунду. Потом Тамара Ивановна засмеялась — мягко, как масло.
— Ой, Сонь этих сейчас как собак. В каждом подъезде по три Сони. А Василиса — одна. Правда, Ген?
Геннадий молча жевал холодец. Кивнул, не поднимая глаз.
Тётя Люда, добрая душа, полезла в сумку за подарком — распашонки, погремушка. И вытащила заодно свёрнутую бумажку.
— Ой, Тамар, это ж твоё, ты обронила в прихожей. Свидетельство, что ли?
Свидетельство о рождении. Зелёная корочка. Тамара Ивановна протянула руку — забрать. Но Алёна оказалась быстрее. Взяла со стола.
Развернула.
«Василиса Семёновна». Дата регистрации — пять дней назад. Пять дней. Она ещё лежала под капельницей.
— Это когда оформили? — спросила Алёна. Тихо.
Сёма поставил кувшин.
— Ну… пока ты в роддоме была. Чего тянуть-то, срок же. Мы с мамой съездили, всё сделали. Тебе же лучше — не бегать теперь с документами.
— Мы с мамой.
— Ну да. А чего такого.
Алёна сложила свидетельство пополам. Убрала в карман кофты. Не отдала.
— Ясно.
За тем столом она ещё посидела. Так надо было. Родня ела, хвалила холодец, спрашивала про вес и рост. Свекровь качала внучку и не отдавала.
— Дай подержу, — попросила Алёна.
— Да сиди ты, отдыхай, натаскаешься ещё. Бабушка понянчит. Правда, Василисочка? Правда, моя хорошая?
Василисочка. Уже уменьшительное. Уже присвоено.
Нина Ивановна наклонилась к Алёне, доверительно:
— Ты, Алён, не обижайся. Тамара ж от чистого сердца. Она эту Василису двадцать лет ждала. Как мать померла, всё говорила — рожу мне внучку, назову в честь мамы. Святое дело.
— Святое, — повторила Алёна.
— Ну конечно. Своя кровь — это святое.
Геннадий за холодцом буркнул, ни к кому:
— Дитё-то общее вообще-то.
Нина Ивановна на него зыркнула. Геннадий замолчал, потянулся за огурцом.
Вечером гости разошлись. Свекровь уезжала последней, уже в дверях, уже в плаще. Обняла Алёну, поцеловала в обе щеки.
— Отдыхай, деточка. Устала, вижу. Завтра приеду, помогу.
И — тише, у самого уха, чтоб сын на кухне не слышал:
— И вот эти твои Сони чтоб я больше не слышала. В нашей семье первую девочку зовут Василисой. Всегда так было. Не тебе ломать. Поняла меня?
Отстранилась. Улыбнулась широко.
— Ну, целую! Сёмочка, проводи маму до такси!
Дверь закрылась. Сёма вернулся, плюхнулся на диван, включил телевизор.
— Устал, — сказал он. — Ну, вроде нормально всё прошло. Мамка довольна.
Алёна стояла с дочкой на руках. Смотрела на его затылок.
— Сёма, я не согласна с именем.
— Ну Алён, ну опять. — Он не обернулся. — Оформили уже. Чего теперь-то. Привыкнешь.
Привыкнешь.
Она унесла дочку в комнату. Села в кресло, где кормила. Дочка причмокивала. Алёна смотрела на неё и думала не про имя даже. Про то, как они с Сёмой расписывались без всякой свадьбы, как копили на первый взнос — она из своей зарплаты, он из своей. Как ей казалось: этот не подведёт. Свой.
Свой съездил в ЗАГС с мамой, пока она отходила от наркоза.
На следующий день свекровь приехала «помогать». Помощь выглядела так.
— Пелёнки почему на батарее? Сгорят. Вешай на балкон.
— На балконе пыль.
— У меня всю жизнь на балконе сохли, и ничего, детей вырастила. Слушай старших.
Она открыла шкаф с детским, стала перекладывать по-своему.
— Это куда сложила? Ползунки к распашонкам, распашонки к пелёнкам. Порядок должен быть.
Достала из своей сумки чепчик — розовый, с рюшами, страшненький.
— Вот, связала Василисочке. Надевай.
— Жарко, июль.
— Голову продует. Надевай, кому говорю.
Алёна не надела. Положила чепчик на комод. Свекровь поджала губы, но промолчала — при муже, который зашёл на кухню, она держала лицо.
К обеду свекровь командовала уже вовсю. Сёме:
— Сходи в аптеку, купи присыпку. И укропную водичку, у неё колики будут, я вижу.
— Мам, у неё нет коликов.
— Будут. Я мать, я знаю. Иди.
Сёма пошёл. Проще сходить, чем спорить.
Свекровь дождалась, пока за ним закроется дверь. Повернулась к Алёне. Голос сменился — не для сына теперь говорила.
— Ты вот что. Крестины на август наметим. У нас батюшка знакомый в Никольском. Крёстной я Нину возьму, сестру. Ты своих не тащи, у тебя там кто — мать-продавщица да сеструха разведённая. Незачем.
Алёна складывала пелёнки. Руки не остановились.
— Крёстную выбирают родители.
— Родители. — Свекровь усмехнулась. — Родитель у нас Сёма. А ты пока… осваивайся. Родила — молодец, спасибо. Дальше мы сами разберёмся, как правильно.
— Как правильно, — повторила Алёна.
— Вот именно. Умница. Всё схватываешь.
Она ушла к вечеру, оставив после себя переложенный шкаф, розовый чепчик на комоде и записанное чужой рукой имя.
Алёна дождалась, пока Сёма уснёт. Села с телефоном. Открыла не мессенджер, не ленту. Открыла поиск.
«Как поменять имя новорождённому ребёнку».
Читала до двух ночи. Потом — сайт органов опеки. Потом — образец заявления. Потом ещё раз, медленно, чтоб не ошибиться.
К утру она знала.
Две недели она молчала. Кормила, гуляла, стирала. Свекровь приезжала через день, командовала, привозила укропную водичку и вязаные ужасы. Называла внучку Василисочкой, Васёнкой, Василинкой. Один раз при Алёне сказала соседке в лифте:
— Внучку везу. Василиса. В честь моей покойной мамы. Сама выбирала имя, я так решила.
Сама выбирала. Я так решила.
Алёна довезла коляску до квартиры, покормила дочку, уложила. Достала из ящика с документами распечатки. Заполнила бланк — синей ручкой, разборчиво. Оставила одну пустую строку.
Эти две недели она никак не могла назвать дочку по имени. Просто — «дочка», «маленькая», «ты моя». Язык не поворачивался сказать «Василиса». Чужое слово, приклеенное к её ребёнку чужими руками.
Вечером Сёма пришёл с работы. Поел. Развалился на диване.
— Сёма. Поговорить надо.
— М? — не отрываясь от телефона.
— Про имя.
Он вздохнул, как на тяжкую повинность.
— Алён. Мы это уже сто раз. Оформлено. Чего ты душу тянешь себе и мне.
Алёна села напротив. Положила на стол распечатку.
— Перемена имени ребёнку до четырнадцати лет. Делается по совместному заявлению обоих родителей. С разрешения органа опеки.
— И чё?
— Обоих родителей, Сёма. Мать ребёнка — я. Моего заявления при регистрации не было. Ты подал один. С мамой.
Он сел прямее.
— Ну так это… при регистрации имя дают, кто пришёл. Мы пришли.
— При регистрации — да. — Она говорила ровно, будто зачитывала. — А вот теперь, чтобы менять, нужны оба. Опека проверяет, учтено ли мнение второго родителя. Моё мнение не учтено. Я его сейчас излагаю.
Сёма смотрел на бумагу. Читал по слогам, шевеля губами.
— Ты чего… ты в опеку ходила?
— Ходила. Узнавала. — Она положила рядом второй лист. Заполненный бланк. — Заявление о перемене имени. Василиса — на Софья. Я всё вписала. Осталась твоя подпись.
Тишина. Телевизор что-то бубнил.
— А если я не подпишу? — Сёма попробовал голосом взять сверху. — Мать меня со свету сживёт. Ты не знаешь её.
— Знаю. — Алёна пододвинула ручку. — Не подпишешь — буду добиваться через опеку сама. И там я объясняю, как имя регистрировали. Что мать ребёнка лежала после кесарева под капельницей, а муж со свекровью съездили в ЗАГС и записали имя в честь свекровкиной покойной матери. Без ведома матери живой.
Она помолчала.
— И это будет разговор уже не со мной. С опекой. С заведующей. Тебе решать, Сём, где ты хочешь этот разговор вести. На кухне со мной или в кабинете под запись.
Сёма открыл рот. Закрыл. Голос, которым он собирался давить, куда-то делся.
— Ну ты… ну ты даёшь. Мать же от чистого сердца…
— Мать записала своё имя на моего ребёнка, пока я в больнице лежала. — Алёна не повысила тона. — От чистого сердца так не делают. От чистого сердца спрашивают.
Хозяин ситуации, который весь вечер исполнял номер «я устал и вообще при чём тут я», вдруг обнаружил, что решать всё-таки ему.
Сёма взял ручку. Повертел. Положил.
— Мать узнает — беда будет.
— Мать узнает, когда всё сделаем. Постфактум. Как ты со мной поступил. — Алёна пододвинула бланк вплотную. — Подписывай, Сёма. Дочку зовут Соня. Мы так с тобой договаривались. Зимой. Помнишь?
Он помнил. По лицу видно было — помнил.
Подписал. Быстро, будто боялся передумать. Расписался и сразу отвернулся к телевизору, как будто ничего не было.
Алёна собрала листы. Ровно, край к краю.
— Спасибо, — сказала.
— Да иди ты, — буркнул он. Но не зло. Устало.
В опеку они сходили вдвоём — Алёна проследила, чтоб вдвоём. Заведующая посмотрела заявление, посмотрела на молчащего Сёму, всё поняла без слов. Разрешение дали. Ещё через неделю в ЗАГСе выдали новое свидетельство.
«Софья Семёновна».
Старое, зелёное, с Василисой, Алёна не выбросила. Положила в дальний ящик. Мало ли, доказывать придётся, кто и когда что оформлял.
Свекровь узнала на крестинах.
Крестины сделали в августе, но не в Никольском у знакомого батюшки, а в своём приходе, у дома. Крёстной Алёна позвала сестру — ту самую, «разведённую», Марину. Пригласительные разослали в мессенджере. В тексте, где имя ребёнка: «крестим нашу Софью».
Тамара Ивановна прочитала. Позвонила сыну. Сёма не взял. Позвонила Алёне — та взяла, поставила на громкую, руки были в тесте для пирога.
— Это что за Софья?! Какая Софья?! Внучку Василисой зовут!
— Звали, — сказала Алёна. — Поменяли. Через опеку, по закону. Оба родителя подписали. Софья.
— Кто вам разрешил?! Я — бабушка! Я имя выбирала!
— Имя выбирают родители, Тамара Ивановна. — Алёна месила тесто. — Мы выбрали. Сёма тоже подписал. Спросите у него.
На том конце задохнулись. Голос, который на крыльце роддома лился мёдом — «доченька, наследница», — стал совсем другим. Резким. Настоящим.
— Ноги моей у вас не будет! Ни на каких крестинах!
— Как вам угодно, — сказала Алёна и положила трубку. Тесто липло к пальцам, она вытерла руки о фартук.
На крестины свекровь не пришла. Прислала через Нину Ивановну открытку и конверт. В открытке — «внучке Василисе». Алёна конверт взяла, открытку убрала в тот же дальний ящик, к старому свидетельству.
Нина Ивановна на крестинах отвела Алёну в сторонку, зашептала:
— Ты Тамару-то пойми. Она ж двадцать лет ждала…
— Нина Ивановна, — перебила Алёна ровно. — Дочку зовут Софья. Хотите к нам ходить — запоминайте.
Нина Ивановна поджала губы. Но к столу вернулась и весь вечер, надо отдать должное, звала девочку Сонечкой. Осторожно, будто пробуя.
Геннадий подошёл к Алёне у чайного стола, тихо, чтоб жена не слышала:
— Правильно сделала. Дитё твоё. — Взял конфету, развернул. — А Тамарка отойдёт. Или не отойдёт. Её дело.
Сёма на крестинах держался тихо. Мать не звонила ему две недели, и он ходил прибитый, но, кажется, выдыхал. Один раз, когда Соня раскапризничалась, он сам взял её на руки, укачал, сказал негромко:
— Ну чего ты, Сонь. Тихо, тихо.
Сонь. Не Василисочка. Соня.
Свекровь так и не пришла — ни на крестины, ни после. Звонила изредка, спрашивала сына про здоровье внучки, имени не называла вообще, обходилась «как там маленькая». Гордость не позволяла сказать «Соня», а «Василиса» уже не проходило. Так и застряла в этом «маленькая». Нина Ивановна передавала через Марину: Тамара обиделась насмерть, всем говорит, что невестка ей внучку украла.
Алёна на это только плечами повела.
Новое свидетельство она заламинировала — в киоске у метро, за сто рублей. Чтоб не мялось, не пачкалось. «Софья Семёновна». Положила в файл, файл — в папку с детскими документами.
Вечером, уложив Соню, она достала из дальнего ящика старую зелёную корочку с Василисой. Повертела в руках. Выбрасывать не стала — пусть лежит, доказательство. Сунула обратно, в самый угол, под квитанции.
Задвинула ящик. Проверила, до конца ли закрылся.