Сентябрьское солнце лениво скользило по выцветшим партам кабинета русского языка и литературы, вобравшего в себя вековую пыль провинциального бытия и неистребимый запах школьной хлорки. Воздух, казалось, застыл, благоговейно внимая шороху пожелтевших страниц, пока за окном природа средней полосы России готовилась к своему пышному, багряному увяданию.
На стуле, дополненном тремя толстыми томами Большой советской энциклопедии, сидела Александра Сергеевна Пушкина. Природа обделила ее ростом, остановив стрелку измерительного прибора на отметке в девяносто сантиметров, но щедро, с избытком, компенсировала это поистине титаническим, монументальным филологическим духом. Маленькая, безупречно прямая ручка в кружевной манжете бережно, словно величайшую святыню, коснулась потрепанной обложки чеховского шедевра.
– Посмотрите, дети, на этот абсолютный триумф русской психологической прозы, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, контрастирующий с миниатюрным телом, заставил вздрогнуть даже задние парты, где традиционно гнездилось племя малолетних варваров. – Антон Павлович Чехов соткал из чистейшего эфира человеческой скорби и сострадания удивительную элегию о преданности. Это щемящая песнь о неистребимой, трансцендентной любви, которая выше голода, выше сытости, выше самого инстинкта самосохранения. Живое существо, ведомое лишь чистым, незамутненным светом верности, отказывается от мещанского благополучия, от сытых буржуазных радостей циркового манежа, чтобы вернуться к своим духовным истокам. Это катарсис, мои маленькие друзья. Это гимн великой, святой русской душе, способной на самопожертвование, не требующее наград.
В этот трогательный момент на третьем ряду глухо и протяжно рыгнул Костик Дермовский, который только что тайно дожевал украденный из столовой беляш. Специфический аромат пережаренного лука и дешевого фарша мгновенно осквернил сакральную атмосферу кабинета.
Александра Сергеевна замолчала. Глаза ее, огромные, проницательные, цвета дореволюционного угля, медленно повернулись в сторону нарушителя. Интеллигентная маска, казавшаяся отлитой из благородного мрамора, мгновенно испарилась, обнажив хищный оскал абсолютного, выверенного годами цинизма. Она легко спрыгнула со своего энциклопедического постамента на линолеум, двигаясь с пугающей, почти кошачьей грацией существа, привыкшего смотреть на мир снизу вверх, но видящего его насквозь.
– Ну чего ты ржешь, Дермовский, скотина ты эдакая? – вкрадчиво, почти ласково поинтересовалась она, подойдя к нему и глядя в его немытое ухо. – Беляш в горло не лезет? Вот и у чеховской шавки он не лез. Давайте-ка, орлы, закроем хрестоматии с дебильными аннотациями для слабоумных и разберем этот бред с точки зрения суровой психиатрии. Вы что же, кретины, реально думаете, что «Каштанка» – это про верность и любовь? Жертвы вы цифровизации. Это же чистой воды хроника тяжелейшего, неизлечимого стокгольмского синдрома и рабского мазохизма.
Она прошлась по проходу, заложив маленькие руки за спину. Класс замер, боясь пошевелиться под гипнотическим взглядом девяностосантиметрового тирана.
– Давайте препарируем текст, раз уж у вас мозгов хватает только на рилсы. Кем был ее первый хозяин, Лука Александрыч? Запойный алкаш и домашний тиран. Сын его, Федюшка – малолетний садист-психопат, который совал собаке в пасть табак и заставлял глотать сало на ниточке, чтобы потом с хохотом вытягивать его обратно из желудка. Это не воспитание, это изощренная пытка, чистый фашизм в масштабах одной конуры. Собаку держали впроголодь, пинали и психологически уничтожали. И вот это несчастное животное теряется. Его подбирает Жорж – цирковой артист. Мужик адекватный, сытый, добрый. Что он делает? Он ее отмывает, лечит, кормит до отвала, выделяет ей мягкий матрасик и, главное, дает ей работу, социализирует, видит в ней личность! Она живет в тепле, в компании рефлексирующего гуся и интеллигентного кота. Казалось бы – живи и радуйся, карьера в цирке, контракт, социальный лифт!
Александра Сергеевна резко повернулась на каблуках, остановившись перед отличницей пятого «Г» Юлей Халапеньовой.
– И что делает наша героиня в финале, когда слышит с галерки пьяный ор своего бывшего мучителя? Она бросает все. Бросает карьеру, сытую жизнь, уважение коллег и с визгом бросается к алкашу и малолетнему садисту. Чехов – гений, но гений злой. Он показал нам страшную вещь: раб не мечтает о свободе, раб мечтает о своих персональных цепях и хозяине, который будет его пороть. Каштанка возвращается в убогую, провонявшую клеем каморку, чтобы ее снова морили голодом и дергали за нитку в кишках. Потому что предсказуемое, привычное насилие для нее слаще и ближе, чем цивилизованная, сытая свобода, где нужно трудиться головой на манеже. Ей не нужна была любовь, ей нужен был ее привычный абьюзер. Она выбрала стойло и помои.
Учительница подошла к столу, легко, как заправская гимнастка, взобралась обратно на свои энциклопедии и посмотрела на притихших пятиклассников сверху вниз.
– Вот вам и вся любовь, господа хорошие. Классический выбор между сытым развитием и привычным, родным болотом с пинками. Запишите в тетрадях тему домашнего сочинения: «Каштанка как зеркало добровольного рабства и деградации личности». И упаси вас бог написать туда хоть одно слово про «верность животного». Проверю, поставлю двойку и заставлю читать пьесы Чехова вслух, пока из ушей кровь не пойдет. Свободны.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях циничной училки.