Архив Зареченского РУВД располагался в полуподвальном помещении, куда вели крутые бетонные ступени с отбитыми краями. Лена спустилась вниз, придерживаясь за перила, и толкнула плечом тяжёлую металлическую дверь. Лампочка под потолком давала тусклый жёлтый свет, превращая ряды стеллажей в коридоры, уходящие в полумрак.
Дежурный архивариус, пожилой прапорщик с выцветшей татуировкой якоря на кисти, лишь кивнул в знак приветствия. Лена ответила тем же и, не задерживаясь, прошла к нужному ряду. На торце стеллажа крупным маркером был выведен год: «2018». Чуть ниже аккуратным почерком: «Несчастные случаи. Самоубийства».
Пальцы в тонких одноразовых перчатках осторожно скользнули по корешкам папок. Картонные обложки, выцветшие надписи, кое-где облупившийся штамп. «Миронов…» — мелькнула знакомая фамилия. Лена остановилась и потянула папку на себя. Та поддалась с трудом, словно не хотела выходить из общего ряда.
На узком архивном столе у стены папка легла тяжело, с глухим шорохом. Лена села, выровняла края и открыла папку.
Сверху — стандартный набор: постановление о проведении проверки, рапорт дежурного следователя, краткая справка из детского дома. «Миронова Анна Сергеевна, 1999 года рождения, воспитанница детского дома №5, студентка колледжа искусств...» — сухие строки, без лица.
Далее был протокол осмотра места происшествия. Четкий, заученный наизусть оборот: «…тело обнаружено в подвальном помещении бывшей мастерской колледжа искусств… тело подвешено на верёвке, закреплённой за металлическую балку под потолком… Под телом опрокинутый табурет… следов борьбы не обнаружено…»
На отдельном листе — заключение психиатра, составленное уже постфактум, по документам: «…ввиду сиротского прошлого, возможного длительного депрессивного состояния, трудностей социальной адаптации не исключается аутоагрессивное поведение…». В резолюции значилось одно слово: «Самоубийство».
Лена листала дальше, пока не добралась до приложения. Там, в прозрачном файле, лежали фотографии с места происшествия, сделанные на простую цифровую камеру, с характерным синеватым оттенком.
Она взяла верхний снимок за уголок, стараясь не касаться изображения.
На фотографии изображена тесная, плохо освещённая комната: голые бетонные стены, у одной из них стояла груда старых рам, откуда‑то свалившийся мольберт, опрокинутый табурет. В центре кадра засветилась часть тела, обрезанная так, чтобы не шокировать лишний раз: ноги, натянутые брюки, носки, верёвка, уходящая вверх, к потолку. Внизу, у самого края кадра, начинается полоса пола.
Лена перевела взгляд вниз.
На пыли, покрывавшей бетон, отчётливо выделялись несколько отпечатков подошв. Не хаотичный набор пятен, а два-три чётких следа. Узкая форма, чуть вытянутый носок, а по всей поверхности — ромбовидный рисунок протектора. Сетка из ромбов, пересекающихся под одинаковым углом. Один след вёл в сторону двери, второй был почти у самой рамы, третий — смазанный, но всё равно различимый.