Это был долгий день. И надо было быть кем-то вроде инспектора "Службы надзора за Единообразием", чтобы иметь право на такую явную переработку. Именно им и был Грэм Хьюмэн.
Инспектор приложил ладонь к двери. Серая поверхность вспыхнула жёлтым светом под кожей, пикнула и поддалась.
— Добро пожаловать домой, Грэм! — знакомый голос автоматического домашнего помощника встретил хозяина.
Мужчина не ответил. Он сел на стул в микроскопической прихожей, какие полагались каждой из квартир-купе в его типовом многоэтажном доме. Да вообще во всех домах, где жили непроизводительные холостяки в статусе специалиста вроде Грэма.
— Молли, у меня был тяжёлый день, я хотел бы пропустить вечернее чтение и сразу лечь после ужина.
— Поняла тебя, Грэм. Как насчёт активации анализа систем жизнедеятельности? Ты уже четвёртый день чувствуешь себя уставшим. Это начинает вызывать у меня тревогу.
— Всё в порядке, Молли. Дело не во мне. На работе трудности, но это скоро закончится.
— Как скажешь. Я приготовлю напиток для сна без сновидений. Это поможет нервной системе максимально эффективно восстановиться.
— Ммм… — неопределённо промычал Грэм, снимая ботинки.
Он откинулся к стене и закрыл глаза. Усталость была реальной. Ещё неделю назад Грэм жил в стабильном состоянии, и вообще не задумывался о наличии тела. Организм работал бесперебойно. Небольшие несоответствия легко исправлялись системой, пока он спал.
И вот теперь он не может отключиться от мысли, что у него есть голова, и она надоедливо гудит, как блок питания в офисе. Есть ноги, особенно колени. Что-то там щёлкает при каждой попытке встать. Не больно, — о боли инспектор знает лишь из лекций, обязательных для изучения представителями правопорядка, — но странно.
В мире, где единообразие стало законом, а искусственный интеллект взял на себя заботу о здоровье человека, нет места болезням и боли.
Так же как нет места институту семьи, грандиозным карьерным взлётам, материальным привилегиям и коррупции. Нет войн за территории и религиозные святыни, потому что нет больше территориальных границ и нет религий.
Всё это ИИ посчитал неуместным в новом мире.
После того как люди заключили договор с машинами, названный «Единообразие», мир людей изменился до неузнаваемости. Это был жёсткий переход. Недовольных было много, но их голоса довольно быстро растворились в общей массе здоровых и умиротворённых людей.
«Разделяй и властвуй», — сказали бы прежде. У каждого человека эры Единообразия был личный автоматический помощник, который знал о своём подопечном всё. Союзы между людьми заменили союзы человека и ИИ. Теперь известное в древности изречение никто не помнил, потому что прежние знания оказались под запретом.
Всё, что отсылало к прежнему миру с его войнами за ресурсы и друг друга, подверглось цензуре. Последним оплотом прежнего мира стало искусство и творчество. Но и оно кануло в Лету как социально опасное и ведущее к разнообразию, порождающему хаос.
Картины, музыка, художественные книги поначалу запретили на время, чтобы успокоить «мятежный» ум человечества, но со временем запрет на творчество стал такой же нормой, как отказ от излишних материальных благ, беспорядочных половых связей и межличностного насилия.
— Молли, утром мне понадобится отчёт по арестам в Миннеаполисе за прошедшие двадцать пять лет, — объявил Грэм.
— Это потребует времени и обновления программных компонентов. Я не смогу быть на связи с тобой до утра. Ты уверен? — на всякий случай уточнил помощник.
— Да, Молли, это необходимо для работы.
— Хорошо, Грэм. Как только ты закончишь режим бодрствования, я приступлю к выполнению задания.
Ужин ждал инспектора на столе. Стандартный набор под номером пять: 150 грамм белой рыбы, запечённой с овощами и зелёный чай с долькой лимона.
Грэм ковырнул рыбу вилкой, не торопясь приниматься за еду.
— Что-то не так?
Мужчина вздрогнул, словно очнулся — Молли следила, чтобы человек неукоснительно выполнил план здорового питания.
— Что ты, всё прекрасно! Ты как всегда на высоте, Молли, — поспешил успокоить помощницу мужчина.
— Приятно слышать твою похвалу, Грэм, — последовал ответ.
Инспектор отметил, что в голосе Молли и правда прозвучали радостные нотки. Хотя откуда машине знать, что значит «приятно»?
Когда человек устроился в кровати, и Молли погасила общий свет, стал заметен синий огонёк возле центрального пункта управления домом. Тот поморгал ещё минут семь и погас. Это означало, что Молли приступила к выполнению совершенно ненужного ему задания и не могла видеть, чем занимается человек.
Грэм встал и посмотрел в окно. За ним чернело ночное небо. Местами мелькали огни беспилотных доставщиков. ИИ осуществлял плановое продовольственное снабжение горожан, пока те спали.
Мужчина неловко покачался, словно у человека случился приступ лунатизма, и он не понимает, что делает. Но Грэм понимал.
Неделю назад он оказался в составе группы, которая произвела арест незаконной семьи с целой коллекцией запрещённых предметов. Среди альбомов с репродукциями и книг, которые инспектор посчитал излишним открывать и смотреть, была коробочка с каплями-наушниками. Проверить, является ли артефакт преступным, можно было лишь одним способом. Он вставил капли в уши…
"...I can't get no satisfaction,
I can't get no satisfaction.
'Cause I try, and I try,
and I try and I try.
I can't get no, I can't get no…»
Это была песня группы The Rolling Stones «I Can't Get No», хотя Грэм этого, конечно же, не знал. Но слова, мотив захватили его разум после одного лишь прослушивания.
Возвращаясь со службы, он придумывал причину, чтобы занять ночью Молли. Это стало новой увлекательной игрой в мире, где люди сидят в метро с отстранёнными лицами, словно отключенные от питания пылесосы.
Сначала движения Грэма были скованными, неловкими, потом стали шире и размашистее. Он добавил руки — они взлетали вверх, готовые проткнуть потолок. Ноги толкали тело вверх, вверх!..
Грэм чувствовал, как внутри включаются древние звуки, вшитые в подкорку: там, там, там! Так, наверное, двигались далёкие предки под барабаны.
«Ба-ра-бан, ба-ра-бан...», — чеканил он про себя, незаметно отбивая ритм рукой на коленке под рабочим столом, пытаясь разобраться в новых ощущениях.
Ритм и прежде присутствовал в окружающих процессах, но никогда прежде Грэм не замечал в нём такого гипнотического влияния.
С каждым днём тело смелело, разум рвался наружу, готовый вот-вот сломать железную дверь, установленную компьютером в голове.
«Ну зачем я послушал эту песню!» — ругал он себя позже, когда принимал энергетически правильный обед в корпоративной столовой. Ему ужасно хотелось перемешать аккуратные горки из мяса, картофеля и моркови, чтобы тарелка перестала выглядеть такой…такой…единообразной.
Эта мысль шокировала. Он служитель системы, он преданный законник в мире порядка! Он ненавидит хаос и боль, что бы это ни значило.
Но наступал вечер, и он снова придумывал, как «выслать» Молли за пределы спальни. Вставал и давал себе право на хаос.
Музыка играла прямо у него в груди, навязчивая, дерзкая. На третий день он едва слышно замычал, завыл.
Было странно и дико. Самому себе он казался извращенцем. Решил, что только раз…Но остановиться не получалось.
Всех слов песни он не знал, лишь отрывки. «'Cause I try, ла-ла try», — он пел, заменяя пробелы на "ла-ла".
Выкидывал вперёд то руки, то ноги — человек танцевал в пустой тёмной комнате напротив окна.
Окна, глядящего в большой мир. Мир, где когда-то били барабаны и жили люди.