Воспоминания Фёдора Пантелеймоновича Печерина
Предки мои, по прозванию Печерские, выехали в Россию из Польши; но кто именно из них и в котором году выехал, - неизвестно. В звании были некоторые купеческом. Печериным писаться стал дед мой Фёдор Иванович. Его двоюродный брат, барон Василий Петрович Поспелов (денщик Петра I), представлял его, еще в малолетстве бывшего, государю Петру I. Великий, посмотрев на него и подняв волосы, лоб его закрывавшие, произнес: - В этом малом будет путь.
С которого времени дед мой вступил в службу, в какую первоначально должность и когда обер-мундшенком произведен, справиться можно бы в петербургском придворном архиве. Я имею у себя только копию с именного указа государыни императрицы Елизаветы Петровны, в бытность ее еще цесаревною, такого содержания:
"Указ нашей вотчинной канцелярии. Пожаловали мы в камердинеры из певчих наших Игната Полтавцова, в мундшенки из лакеев Федора Печерина, да из каммер-лакеев Алексея Соболева; в кофишенки из служителей Василия Страшникова, да из каммер-лакеев Карла Сиверса. Денежного жалования производить им в год: камердинеру 70 рублей, а мундшенкам и кофишенкам по 40 рублей человеку от вотчинной нашей канцелярии по третям года, а имена их внести в штат. Дано в Санкт-Петербурге февраля 24 дня 1737 года".
У подлинного указа, собственною ее величества рукою, подписано тако: "Елисавет".
К сей государыне, когда пребывание ее было в Москве, во дворце Покровском, нередко прихаживали из находившихся в окружности Москвы ее собственных дворцовых сел девушки, который увеселяли ее песнями и пляскою.
Некогда случилось в числе тех девушек быть Авдотье, по отце Семеновой. Приятным видом и живостью пляски, она обратила на себя особенное внимание цесаревны, была взята ко двору ее и впоследствии времени удостоена звания "спальницы№, или каммер-юнферы.
Сию-то Авдотью Семеновну ей благоугодно было отдать в замужество за Фёдора Ивановича в 1737 году. Сия чета пользовалась отличным благоволением ее совокупившей.
Должность состояла деда моего, как обер-мундшенка, находиться во время стола при императрице, для подавания ей питья, а бабки, - сидеть в ее почивальне, как изволит лечь в постелю и "говорить что-нибудь", пока не започивает; после же и сама она обыкновенно ложилась спать близ постели государыни.
Дед имел себе сотоварища, с которым должность по недельно исправляли, а была ли другая "сидельница" не знаю.
Императрица обыкновенно называла Фёдора Ивановича "дядею", может быть по степенности его свойств, а Авдотью Семеновну, которая была малого роста, дородна и притом очень проворна, - "котик".
Дед мой был весьма набожен, всякий праздник бывал в Невском монастыре, близ которого и Черной речки он имел дом каменный, у заутрени и обедни, по большей части ранней, чтоб поспеть во дворец, где слушал и другую обедню, позднюю. От того то, вероятно, что рано вставал, он, стоя но обыкновенно близ императрицы во время ужинов, которые довольно продолжительны бывали, иногда к концу ужина дремал.
Милосердая, усмотря то, говаривала: - Дядя спать хочет, пора вставать, - и выходила из-за стола.
В продолжение также столов нередко требовала государыня у сего обер-мундшенка своего табаку (а он нюхал табак самый простой и из табакерки очень небогатой). Приняв от него табакерку и понюхав табаку, ставила ее подле своей тарелки, а вставая из-за стола, уносила и табакерку с собою. Оная по несколько дней на туалете оставалась.
С дедом моим случилась было некогда беда. Императрица, докушивая стакан английского пива, увидела на дне стакана небольшой, от разбитой хрустальной посуды верешок и обратилась к подносителю с требованием ответа.
Сидевшая за столом дама, по фамилии Думашева, была, не знаю почему, худо расположена к моему деду и, вздумав воспользоваться удобностью сделать его подозрительным, сказала ее величеству: - Вот он каков!
Обер-мундшенк встал на колени, а скоро выговорить от сильного страха не мог ничего. Но кроткая повелела ему встать и изрекла: - Не верю, чтобы дядя зла мне хотел, это произошло от одной неосторожности. Она приказала только ему оштрафовать мундшенка, наливавшего пиво, и подтвердила впредь строже за мундшенками смотреть.
Авдотья Семеновна не имела других детей, кроме одного только сына, родившегося 1744 года июля 16-го. Монархиня была его восприемницей от купели, и по ее воле дано ему имя Пантелеймон. Благочестивая, конечно, желала, чтоб ее окружающие носили имена святых, в празднование дней которых, ее великий родитель, трофеи побед приобретал.
Малютка очень часто привозим бывал во дворец и всегда получал от императрицы что-нибудь для лакомства или игрушки. Однажды, приняв абрикос, он, прежде, нежели стал есть его, начал счищать с него кожу. Ее величество, на занятие cие, изволила сказать с улыбкой отцу: - Дядя! Сын твой не по тебе, он будет очень разборчив.
Действительно, это свойство, нежность чувств вообще, имел он всегда в великой степени.
Что родительнице его сначала наиболее способствовало сделаться к монархине близкою, то, наконец, стало некоторою причиною "удаления вечного" от ее лица и всего света. Некогда она много плясала во дворце, напилась потом холодного и получила горячку, от которой и скончалась около 1747 года.
Во время ее болезни неоднократно удостоивана была высочайшего посещения. Придворному лейб-медику, за ее излечение, обещано было от государыни знатное награждение. В доказательство, сколько врачи усердствовали, послужит, что один из них, приехав и нашед ее уже на столе положенною, лил ей в рот лекарство.
Помню, что о сем случае рассказывала мне, еще в малолетстве бывшему, с великим неудовольствием другая бабка моя, Василиса Ивановна. Таким образом, у отца моего осталась уже только одна матерь. Она отдала его, в 1752 году, в Пажеский корпус, где и обучался он наукам.
Тут, резвостью, проворством, ловкостью, дерзкими выдумками не только не уступал, но и превосходил он многих своих товарищей. При снятии с некоторого иностранца парика, посредством привязанной к нему и проведенной в другую комнату нитки, в самое время выхода императрицы; при положении в карман одному танцевавшему кавалеру свечки с огнем; при перепрыгивании в близком присутствии монархини через канал в саду петергофском, отчего один большой паж в грязь по пояс попал, и других проказах он был из первых действовавших.
Наказания им делаемы были какие только самая нежнейшая мать приказать может делать. Переимчивость скорая была также в некоторых случаях отличною способностью пажа Печерина. В тогдашнее время выписываемы были ко двору из чужих краев многие славнейшие виртуозы, "тансеры" (sic), певцы.
Однажды, переняв у приезжего "тансера" его лучшие прыжки, он их делал перед зеркалом во дворце. Входит И. И. Шувалов и, полюбовавшись сам "удачным подражателем", ведет его к императрице, бывшей тогда за уборным столиком. Тут он повторил штуки "тансера" и получил из собственных рук ее величества 300 червонцев "на апельсины".
Деньги сии он тотчас принес к своему отцу, который ему сказал: - Этого тебе много, Пантий, на апельсины, - и дал ему 2 рубля.
По кончине его, отец нашел те 300 червонных, особо положенные, - в целости. Старик нередко ему говаривал: - Пантий, береги денежку на черный день. Может быть, предчувствие ему внушало, что этот "черный день" скоро наступит.
Впрочем, дед мой был вовсе нестяжательным. Все его недвижимое имение состояло из нескольких семей дворовых и двух домов каменных в Петербурге: один вышеозначенный близ Невского монастыря, другой в Морской улице. Сей последний куплен был от казны для канцелярии кабинета, а первый, не знаю кому продан; только в бытность мою в Петербурге я видел с неудовольствием, что в том доме помещен трактир.
Жалованья получал он, по званию обер-мундшенка, которые считались в 6-м классе, 600 рублей. Жил умеренно и был доволен; доказательством сему служить может то, что монархиня сама неоднократно изъявляла ему благоволение пожаловать 500 душ крестьян и спрашивала только, где он хочет их получить. Но он обыкновенно ответствовал: - По милости вашего величества ни в чем нужды не имею; подумаю и доложу, - когда-нибудь.
Думал ли он, где избрать крестьян или нет, неизвестно; по крайней мере, не докладывал. Однажды только ответ его, при подобном вызове государыни, был такой, что он желал бы иметь вотчины (здесь Тамбовской губернии), бывшие во владении брата его, барона Поспелова, умершего в царствование Екатерины I бездетным.
По докладу императрице Анне Ивановне, что "оставшийся после него брат родной, будучи весьма худого поведения, не может управлять доставшимся ему имением", последовало высочайшее повеление, выделив из того имения указную часть жене покойного, урожденной Мамоновой, все же прочее "взять в казенное ведомство", как выморочное.
По сему изъявленному дедом моим желанию, ее величество повелела, собрав надлежащие о сем имении сведения, ей доложить. Между тем, дед мой отпросился на богомолье, в Троицкую лавру. Императрица, отпуская его, изволила сказать: - Поезжай, дядя; помолись и за меня.
Он поехал, а возвратясь нашел высокую покровительницу свою во гробе.
Сей потери он не мог перенести, утопал ежедневно в слезах, истощался в силах и через полтора года скончался от апоипемы (?).
Государь Петр III приказал дать знать деду моему и еще некоторым с ним равного чина придворным, что "он не любит "стариков-больших париков", и что ему благоугодно отставить их, с награждением чинами генерал-майора". Мой старик, выслушав сие, ответствовал волю монаршую объявившему: - Что нам честь, ежели нечего будет есть.
Как о таком отзыве обер-мундшенка Печерина, с объяснением его и прочих, недостаточного состояния, доложено было государю, то он благоволил сказать: - Так дать им по 700 душ.
Все сотоварищи деда моего: обер-мундшенк Бахтеев, обер-кофишенк Нилов, при сервизах бывший Симонов и другие, о которых слышал от отца моего, но теперь имен их не вспомню, были отставлены с награждением чинами и деревнями, по 700 душ, в царствование уже Екатерины II.
А мой дед, по причине его скорой смерти, не успел ни тем, ни другим воспользоваться. Его завещание духовное, в бумагах моих хранящееся, о разделе дома и дворовых людей, учинено и собственноручно подписано 1763 года августа 7-го дня. Из оного видно, что после него остались:
Жена третья, Вера Андреевна, скончавшаяся, как по копии с духовной ее, писанной 1776 года января 28-го дня и у меня имеющейся, заключать должно, около того времени; дети от второй жены: сын Петр и дочь Марья, а от третьей - дочь Надежда.
Скончались сия последняя и сын в малолетстве.
Отец мой, по молодости лет, по недоброжелательству к нему его мачехи, старавшейся очернить его при дворе, не мог снискать покровительства. Он был выпущен поручиком в Ингерманландский полк 1764 года 17-го апреля. Приехав в Москву, жил в доме дяди своего, Акима Акимовича. Женился на дочери надворного советника Дружинина, Вере Владимировне, того ж года сентября 24-го.
Венчание их происходило в церкви Богоявления, что в Елохове. Полк Ингерманландский находился тогда в городе Можайске. Тут родились и первый их дети. Отец мой был потом в походах и сражениях; также при атаке города Хотина в 1769 году. Отставлен, по прошению, 1770 года мая 31-го капитаном.
Продолжение следует