— Маш, одолжи «Мастера и Маргариту» — я давно хотела перечитать, верну через недельку.
Я одолжила. Через недельку не вернула. Через месяц я напомнила — она сказала «ой, да-да, возьму при следующей встрече». При следующей встрече выяснилось, что книга «где-то в коробках после перестановки» и она обязательно найдёт.
Не нашла.
Мы с Леной дружим двенадцать лет. Познакомились на первом курсе: она пришла ко мне после лекции по маркетингу, улыбнулась во все зубы и сказала: «Ты же дашь переписать конспект, правда? Я проспала, но это больше не повторится».
Я дала. Повторилось ещё раза четыре.
Так мы и подружились.
Следующие годы выстроились в определённую систему. Лена брала у меня вещи легко, почти воздушно — «одолжи», «возьму на время», «верну скоро». Слова произносились с той же естественностью, с какой другие говорят «привет». Без долгих просьб, без видимой неловкости, без ощущения, что тебя используют. Просто: вот ты, вот я, вот вещь, которая сейчас мне нужнее.
Я соглашалась.
Во-первых, мы подруги — двенадцать лет, это же не ничто. Во-вторых, вещи возвращались. Поначалу — достаточно часто. Книга уйдёт на два месяца, но вернётся. Тарелки возьмёт «для пикника», через полгода принесёт. Через полгода, с опозданием, но принесёт — так это работало. Сначала.
Потом перестала возвращать.
Точнее — стала возвращать выборочно. То, что сама вспомнила, то, что попалось на глаза. Остальное оставалось у неё так же тихо, как туда попало.
Я молчала. Потому что напоминать неловко, потому что из-за книги ссориться глупо, потому что мы подруги двенадцать лет. Стандартный набор причин, по которым хорошие люди позволяют неудобным системам работать годами.
А потом в голове сам собой образовался список.
Не в записной книжке, не в заметках телефона — просто фоновая бухгалтерия, которую я сама от себя не одобряла. Ну что это такое — следить, сколько книг ушло к подруге? Мелочность какая-то, почти неприятная. Нормальные люди так не делают.
Но список вёлся. Аккуратно. Сам.
Когда он дошёл до двенадцати позиций за пять лет — я поняла, что дело уже не в мелочности.
Позвонила однажды, намекнула осторожно: мол, Лен, там книги, несколько штук... Она сказала «конечно-конечно» с такой сердечностью, что я почувствовала себя виноватой за то, что вообще заговорила об этом. На следующей встрече она принесла одну книгу из двенадцати и бутылку хорошего вина. Мы выпили вино, поговорили про её новую работу, про моё лето. Про остальные одиннадцать книг я не спросила.
Это был наш с ней способ не ссориться.
Прошло ещё два года.
А потом она позвонила и сказала: «Маш, я переезжаю. Помоги разобраться с коробками?»
Двенадцать книг, четыре тарелки и один свитер
К тому моменту, когда Лена позвонила, я могла воспроизвести список по памяти. Не потому что патологически обидчива — просто некоторые вещи имеют свойство не забываться.
Двенадцать книг. Половина — те, которые я покупала долго и любовно, которые стоят именно там, где им место, и отсутствие которых замечаешь каждый раз, когда проходишь мимо полки. «Мастер и Маргарита» в старом издании ушла первой. За ней последовали оба тома Улицкой, которые я перечитываю раз в несколько лет. Пелевин — «Чапаев и Пустота», который Лена «взяла посмотреть, вдруг зайдёт», и он, судя по всему, зашёл. Зощенко в старом издании с иллюстрациями — это был подарок, и расставалась я с ним с оговорками, которые Лена выслушала внимательно и, кажется, немедленно забыла.
Четыре тарелки из сервиза. Не пара, не комплект — именно четыре из восьми. Бело-синие, с тонкой каймой, из маленького магазина у метро, который давно закрылся. Лена взяла их «на один пикник», потому что вся её посуда была «где-то в коробках после перестановки» — Лена постоянно что-то переставляла, это было её хроническим состоянием. После пикника тарелки не вернулись. Я пришла через полгода в гости и увидела их в её шкафу — чистые, аккуратно сложенные, явно вошедшие в постоянный обиход. Промолчала. Пила чай из её кружки и смотрела на свои тарелки.
Свитер горчичного цвета, мохеровый, длинный. Я купила его в Питере, в маленьком магазине на Петроградской, и очень любила — носила редко, потому что берегла. Каким образом он оказался у Лены, я не могу объяснить до сих пор. Лена объяснила легко: «Ты же его всё равно почти не носишь». Логика, в которой главным аргументом является чужое отношение к твоей собственной вещи.
Дальше по списку: настольная лампа «на одну ночь, пока моя в ремонте» — ушла и не вернулась. Три DVD-диска, которые я три года не могла найти и думала, что потеряла при переезде, а потом однажды увидела у неё на полке, пока она заваривала чай и рассказывала про новый сериал. Два горшка для цветов — растения не пережили транспортировки, горшки остались у неё как-то сами собой.
Если честно переводить в деньги — тысяч восемь, может, десять. Не катастрофа. Не повод рвать двенадцатилетнюю дружбу.
Но дело было не в деньгах.
Я поняла это года три назад. Мы были у Лены в гостях втроём — я, она и наша общая подруга Катя. Катя привезла из отпуска маленькую баночку марокканского соуса — острого, в смешной этикетке. Поставила на стол, сказала «попробуйте». Мы попробовали. Вкусно. А потом, когда Катя уходила, Лена взяла баночку, поставила к себе на полку и сказала:
— Оставлю у себя. Буду смотреть и вспоминать о тебе.
Катя засмеялась. Я засмеялась тоже.
А потом шла домой и думала об этой фразе. Не «спасибо». Не «можно возьму?» — что само по себе уже было бы вопросом, а не констатацией. «Буду вспоминать о тебе».
Каждый предмет — напоминание, что человек существует и когда-нибудь вернётся. Якорь. Залог. Я не знаю, понимала ли Лена это сама — скорее всего, нет. Это было не осознанной манипуляцией, а чем-то вроде инстинкта. Способом удерживать близость с людьми, когда не знаешь, как удерживать её словами.
Это многое объясняло.
Это не оправдывало ничего.
Когда Лена позвонила с переездом, я сидела дома. Полка стояла передо мной с дырами там, где должны были быть Улицкая и Зощенко.
— Конечно, приеду, — сказала я.
Повесила трубку. И пошла искать свои большие холщовые шоперы — те, которые беру на рынок за овощами. Вместительные. С прочными ручками.
Я пришла с двумя сумками
В субботу утром я приехала к Лене в половину одиннадцатого — она просила к одиннадцати, я чуть раньше, потому что знала: у неё ещё ничего не будет готово. Так и оказалось.
Лена открыла дверь в обнимку с рулоном коричневого скотча и с видом человека, которого внезапно накрыло пониманием масштаба задачи. За её спиной виднелся коридор, заваленный стопками вещей, пакетами и двумя десятками коробок разной степени заклеенности.
— Машка! — Она просияла так, как умеет только она — мгновенно, без перехода, будто ты самый нужный человек в радиусе километра. — Хорошо, что ты приехала. Я тут с ума схожу. Коробок уже двадцать три, и я ещё до кухни не добралась...
Она говорила быстро, одновременно разматывая скотч и жестом приглашая войти. Я вошла.
Поставила обе сумки у двери.
Лена посмотрела на них мельком, без задней мысли. Два больших холщовых шопера.
— Сразу готова к бою, — сказала она и засмеялась. — Я сейчас кофе сделаю, у меня новая машина, итальянская...
Она ушла на кухню. Я огляделась.
Книжные полки у окна — частично упакованы, частично нет. Книги стояли вперемешку: её и мои, без разбору. Я подошла, взяла первую стопку и начала смотреть корешки.
Улицкая, первый том. Мой — я помнила суперобложку, немного потёртую снизу.
Я отложила его в сторону.
— Как тебе кофе, с молоком? — крикнула Лена.
— С молоком. Помнишь же.
— Помню-помню!
Пелевин. «Чапаев и Пустота». Мой — на третьей странице у меня рефлекторная привычка немного загнуть угол, не специально, просто пальцы так держат. Я его узнала по этому изгибу.
Переложила к Улицкой.
Лена вышла с двумя кружками. Поставила одну мне, обвела взглядом комнату с видом полководца перед битвой и начала рассказывать про новую квартиру — там потолки выше, район лучше, есть маленькая ниша под мастерскую, она давно хотела заняться акварелью, что-то медленное, никуда не торопящееся...
Я слушала и перебирала книги.
«Мастер и Маргарита» нашлась на третьей полке, за подшивкой журналов. Немного запылённая. Я её достала, стряхнула, положила на свою стопку.
Лена замолчала на полуслове.
Посмотрела на стопку у моих ног — уже три книги. Посмотрела на меня. Вернулась взглядом к стопке.
— Это... твои?
— Мои. Продолжай про акварель, интересно.
Небольшая пауза.
Потом она действительно продолжила — про акварель, про кисти, которые уже купила. Я нашла второй том Улицкой между её учебниками. Зощенко с иллюстрациями обнаружился за чьим-то фотоальбомом — судя по слою пыли, давно.
Мы перешли к одежде. Лена называла вещи, я складывала в коробки — добросовестно, это была нормальная работа, и я делала её нормально. Просто параллельно проверяла полки.
Свитер горчичного цвета нашёлся в третьем пакете, аккуратно сложенный сверху. На рукавах немного вытянут — значит, носили. Я его сразу узнала.
Лена в этот момент стояла ко мне спиной и что-то искала в шкафу.
Я сложила свитер и положила в сумку.
К тому времени стопка у стены была уже солидная. Я работала без спешки, без драматизма. Открывала — смотрела — закрывала. Брала своё, оставляла чужое.
Лена несколько раз посматривала на стопку — коротко, вскользь, с выражением человека, который решает: замечать это или не замечать.
Пока выбирала «не замечать».
Мы работали молча ещё час. Коробок прибавилось. Стопка у стены тоже не уменьшалась.
— Пойдём на кухню? — сказала Лена. — Там посуда.
— Пойдём, — согласилась я.
«Ты серьёзно?»
На кухне стояли три открытые коробки и стопка газет для обёртки. Лена доставала тарелки из шкафа, я разворачивала газеты и принимала. Работали в хорошем ритме, почти слаженно. Разговор тёк сам — про то, что при переезде всегда находится куча вещей, о существовании которых забыл, про то, что странно вообще — живёшь в квартире годами и не знаешь, что лежит в дальнем углу.
Потом я увидела тарелки.
Бело-синие, с тонкой каймой. Стояли на второй полке, привычно, как будто всегда там были.
Я достала все четыре. Завернула каждую в газету — аккуратно, как делала всё остальное. И отложила к себе, а не в коробку Лены.
Лена держала тарелку, которую разворачивала, и остановилась.
Посмотрела на то, что я сделала.
— Маш.
— Мм?
— Ты серьёзно?
Я разогнулась. Посмотрела на неё.
— Это мои тарелки. Из моего сервиза.
— Я знаю, что... — Она поставила свою тарелку на стол, чуть резче, чем нужно. — Я не про тарелки. Я про... — жест в сторону комнаты, откуда мы пришли. — ...всё это.
— Я забираю своё.
— Ты пришла помогать.
— Помогаю. И параллельно забираю своё.
Лена молчала. Выражение у неё было такое, которое я видела редко — не злое, не обиженное. Что-то сложнее. Что-то вроде растерянности человека, которого застали за чем-то, о чём он сам не знал, что это есть.
— Сколько там уже? — сказала она наконец, тихо.
— Книг двенадцать. Четыре тарелки. Свитер горчичный. Ещё по мелочи.
— Ты считала.
Это прозвучало не как вопрос. Почти как обвинение — как будто сам факт того, что я вела счёт, был чем-то неприличным.
— Лен, — сказала я, — они же мои.
Долгое молчание. Потом она взяла следующую тарелку, завернула в газету, положила в коробку — методично, тщательно, как будто это сейчас была самая важная задача в комнате.
— Могла просто попросить вернуть.
— Просила.
— ...Один раз.
— Несколько. Ты каждый раз говорила «конечно-конечно».
Пауза.
— Я не нарочно, — сказала она тихо. — Они просто оставались. Как-то само собой. Я не специально.
— Я знаю, — сказала я.
И это была правда. Я знала это ещё три года назад, когда смотрела, как она берёт Катин соус и говорит «буду вспоминать о тебе». Не воровство — её способ держать людей. Странный, но её. Не злой, но неудобный для всех остальных. От этого было, честно говоря, труднее, а не легче.
Мы продолжали паковать. Молча, в основном. Я клеила скотч, подписывала коробки маркером — «кухня», «книги», «прочее». Просто параллельно забирала своё.
Где-то в середине этой работы я поймала в себе кое-что, что мне не очень нравится.
Мне нравился этот процесс.
Не злобно, не торжествующе — но нравился. В нём было что-то похожее на порядок. На то, как ставишь вещь на место, где она должна стоять. Только место было у меня дома, а вещи нашлись не потерянными, а одолженными на пять лет без возврата.
Но я должна была сказать себе честно: дело было не только в справедливости. Было что-то ещё. Удовольствие от самой операции. От того, что я пришла с двумя шоперами и они наполняются. От того, что я делаю это здесь, при ней, в её присутствии — а не вечером в одиночестве, прокручивая в голове, что надо было сказать.
Это я в себе не одобряла.
Но продолжила.
К трём часам квартира была упакована. У стены стояли три большие коробки Лены — и две мои сумки.
Лена позвонила грузчикам, уточнила время. Я смотала остатки скотча.
— Грузчики в шесть, — сказала она. — Ты успеешь уйти?
— Успею.
— Хорошо.
Я надела пальто, подняла сумки. Лена стояла посреди опустевшей квартиры, руки в карманах, смотрела куда-то в стену.
— Маш, — сказала она.
Я обернулась.
Она помолчала. Выражение — такое, которое я не могла точно прочитать. Не злость, не обида. Что-то вроде «я не знаю, что теперь с этим делать».
— Выпей кофе перед дорогой, — сказала она. — Дорога длинная.
Я поставила сумки. Выпила кофе.
Потом ушла.
Три месяца
С тех пор прошло три месяца.
Мы не звонили. Не то чтобы поругались — просто не звонили. Иногда бывает такое молчание, которое само по себе уже и есть объяснение.
В тот же вечер я разобрала сумки. Расставила книги на полку — туда, где они должны были стоять. «Мастер и Маргарита» встала первой. Потом Улицкая, оба тома, рядом. Пелевин. Зощенко с иллюстрациями — последним, на краю, где всегда и стоял.
Полка выглядела правильно. Я смотрела на неё довольно долго.
Тарелки вернулись в шкаф — четыре синих и четыре оставшихся, снова восемь, как было. Свитер повесила в шкаф и до сих пор не ношу — берегу. Или просто привыкла беречь.
А потом обнаружила в сумке кружку.
Белую, с нарисованным лимоном на боку. Явно не мою. Ленина. Попала случайно — стояла на кухонном столе рядом с тем местом, куда я складывала тарелки, и я машинально взяла вместе со всем. Не специально. Просто оказалась среди своих.
Кружка стоит у меня на кухне. Я из неё пью. Наверное, надо вернуть — или хотя бы сказать, что она тут. Или она сама когда-нибудь позвонит.
Я пока не звонила.
Права я или перегнула — даже не знаю.
Имена изменены. Горчичный свитер настоящий.