4 февраля 1977 года легендарный репортер, автор и герой журнала "Родина" Геннадий Бочаров опубликовал в "Комсомольской правде" очерк "Непобежденный" о подвиге военного летчика Юрия Козловского. Четырьмя годами раньше, 27 марта 1973-го, тот увел терпевший аварию боевой самолет от ночных кварталов Читы, катапультировался над тайгой, получил тяжелые травмы и более двух суток, теряя силы и сознание, выбирался к людям.
Потом были долгие и мучительные скитанья по больничным палатам, ампутация обеих ног из-за начавшейся гангрены, десятки операций под общим наркозом...
Юрий Валентинович не сломался. Сумел подняться. В буквальном и переносном смыслах. Живет в Москве в небольшой трешке на улице Снежной. Встретите где-нибудь в городе, ни за что не угадаете, кто перед вами.
Увы, современный мир страдает забывчивостью. Новости умирают, едва появившись на свет. То, что волновало и потрясало вчера, зачастую не вспомнить уже завтра.
Читайте "Родину" в Макс - подписаться
А тут более полувека прошло. Ну какая еще Чита, что за безногий летчик?
Но повторно рассказать эту историю не грех. Не только ради разговора о личном мужестве Юрия Козловского.
Тема шире - о долге гражданина и обязанности государства воздавать должное героям.
Делая это вовремя.
О закрытом гештальте
- Начну с того, чем Геннадий Бочаров закончил очерк: "Худшее, что человек может себе позволить, - снижение с той высоты, на которую он уже поднимался однажды в своем деле".
- Было такое. Ждете комментарий, не уронил ли планку? Вроде бы, нет. Удержал.
Я ведь потом снова поднялся в небо. Правда, не на боевом истребителе, а на винтомоторном "Як-18Т". Его еще называют авиатакси. Маленький такой самолетик. Но это детали. Главное, что летал.
- За штурвалом?
- А как же! Полторы сотни часов в воздухе. Самостоятельно! Один сидел в кабине, без сопровождения. Если не ошибаюсь, это 2011 год. Мне тогда исполнилось шестьдесят восемь.
Забавно: прежде был военлетом первого класса, а в старости стал летчиком-любителем.
- Закрыли гештальт.
- Да, очень хотел вернуться. Я и с парашютом прыгал. У меня пятьдесят прыжков.
- Допуск трудно было получить?
- Пришлось схитрить, чтобы медики дали согласие. У меня есть друг - Григорий Комаренко, серьезный бизнесмен, владелец завода по производству швейных машин в Подольске. В юности мечтал стать летчиком, дважды поступал в авиаучилище, не прошел по зрению. И вот в зрелом возрасте обучился и стал летать.
Как-то меня позвал, мол, хочешь - прокачу. Я согласился. Поехали на аэродром Большое Грызлово, что под Серпуховом, в полутора сотнях километров от Москвы.
Сели в кабину, полетели. Пока Григорий сверялся с маршрутом по карте, я держал штурвал, управлял самолетом. Вернулись на землю, спрашиваю: может, мне самому попробовать? Руки-то помнят, навыки никуда не делись.
Комаренко повел к авиаинструктору Володе, который в Грызлово занимался покатушками, возил на "Як-18Т" всех желающих. Тот сказал: надо пройти обучение, получить соответствующий документ.
Но сначала - медкомиссия, и это главная засада: безногому не дадут допуск. Единственный вариант: вы полетайте самостоятельно, без всякого врачебного освидетельствования, а потом сделаем запись в книжке.
Может, фокус и сработает.
В общем, Володя допустил меня к самостоятельным полетам, хотя не имел права. А потом уже я нашел правильный выход на военных медиков из авиационного госпиталя. На комиссии спрашивают: если запретим вам, все равно будете летать? Отвечаю: буду. Говорят: ну и какой тогда смысл отказывать?
Дали разрешение на год.
Еще деталь: в "Як-18Т" штурвал стоит низко, у меня не проходили ноги. Не мог раскинуть, как делают обычные здоровые люди. Тогда взял вторые протезы и... обрезал их, укоротил трубки. Вставил обратно, сам стал пониже, залез в кабину и полетел.
О сбившемся компасе
- На земле вам снилось небо?
- Постоянно. Оно никогда не отпускало. Если не летаю во сне, то бегу, несусь вдаль, мчусь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Когда сплю, с ногами у меня всё в порядке.
- А авария вас преследовала?
- После Читы ни разу не приснилась. Но дважды привиделась еще до самого происшествия.
Сначала в Германии, когда там служил. Будто лечу, глохнет двигатель, катапультируюсь и... просыпаюсь.
- В холодном поту?
- Нет, в нормальном состоянии. Встал и пошел.
А потом этот же сон повторился в Забайкалье незадолго до катастрофы. Один в один!
Видимо, как знак, предупреждение. Но тогда я не понял, не прочувствовал.
- Разве это могло что-то изменить?
- Нет, но, наверное, имеет смысл еще раз вернуться в 27 марта 1973 года. Расскажу по порядку.
Засветло я дважды слетал с молодыми пилотами Толиком Ящуком и Витей Солдатенковым. Как замкомандира эскадрильи готовил их к повышению с третьего класса на второй.
Еще один вылет планировался в темное время суток. Погода начала портиться, но у меня был допуск к работе в облаках и сложных метеоусловиях. Комполка гвардии подполковник Кудряшов поставил задачу.
- Какую?
- Я шел как самолет-цель. На меня должны были выйти наши ребята, чтобы отработать перехват. Кудряшов, в тот вечер лично руководивший полетами, приказал: "Если облачность окажется выше восьми тысяч метров, займи эшелон и лети в нем. Тебе на перехват выпускать никого не будем".
Я стал подниматься. Докладываю на землю: "Пять тысяч метров - облака... Шесть тысяч... Семь..." Так добрался до десяти тысяч - сплошная облачность.
Комполка командует: "Снижайся на восемь тысяч и работай по маршруту".
- А где конкретно вы летели?
- Наш аэродром находился в Бурятии в поселке Джида, это недалеко от границы с Монголией.
Я должен был пройти два поворотных пункта и вернуться на точку.
По продолжительности на всё про всё - минут сорок.
Вышел на первый поворотный. Смотрю: компас подтормаживает. Доложил на землю, что есть сомнения в навигационных приборах.
Развернулся по секундомеру. Самолет ведь меняет курс на два градуса в секунду. Встал на курс.
Компас продолжал барахлить. Дошел до второго разворота, снова определил его по времени: вокруг были облака и темень. Выполнил маневр и запросил "Прибой".
- Это что?
- Позывной для корректировки курса. Штурман наведения смотрит, правильно ли идет самолет.
Мне командуют: возьми на тридцать градусов влево. Лечу дальше, периодически сверяясь и запрашивая "Прибой". Через паузу с земли спрашивают: ты взял влево? Отвечаю: да. Приказывают: поверни туда же еще на тридцать. Выполнил команду.
Так и шел, пока штурман не велел начать снижение и переключиться на канал для связи с руководителем полетов. Нажал на рации на кнопку перехода - сигнала нет. Вернулся на прежний канал - и там тишина...
Потом уже выяснилось, что в центре управления меня банально потеряли, штурман давал неправильные координаты, я встал под углом девяносто градусов к аэродрому и вместо возвращения домой стремительно удалялся от Джиды.
О "потерянном" самолете
- Ничего не подозревая?
- Ну конечно! Не мог же я не выполнить команды, не поверить тому, что говорит штурман наведения.
Словом, связь отказала, радиокомпас не работает, земли не видно. Что делать?
Когда снижался, в просветы облаков вдруг разглядел под собой деревья. Тайга! Если бы замешкался хоть на секунду, так и остался бы в том лесу, и мы с вами сейчас не разговаривали бы.
Резко рванул штурвал, выскочил на четыре тысячи метров. Это резервная высота для таких аварийных ситуаций.
Построил в небе коробочку и начал летать по ней. Две минуты в одну сторону, разворот, еще две минуты и новый разворот. Ходил по такому квадрату. Думал, авось что-то изменится. Может, связь прорежется.
Действительно, в эфире появился замкомандира полка Тульнов, вылетевший на задание.
Говорю: "Какое же счастье слышать тебя, Марат!"
Оказалось, радиостанция не совсем умерла, сигнал ослаб, мощность упала из-за того, что я удалился от аэродрома.
Вкратце описал ситуацию Тульнову: "Слушай, у меня навигация отказала, не знаю, куда лететь". Марат запросил комполка Кудряшова: где Козловский? Вернее, спросил: где 715? Мой позывной был 715.
Из центра управления спокойно так отвечают: "Как где? На земле".
Тут Тульнов и огорошил: "На какой земле?! Он кружит в воздухе!"
Все обалдели... В Джиде-то думали, что я давно приземлился.
Что потом выяснилось? Из-за изменения погоды комполка собрал летчиков для постановки новой задачи. В это время привезли ужин. Вот штурман и отправился посмотреть, чем его будут кормить. Сами понимаете, это важнее, чем следить за самолетами.
Когда штурман сел за пульт в центре управления, я уже летел за пределами радара. Отсюда и приказы делать повороты на тридцать градусов. Штурман тупо перепутал мой самолет с другим находившимся в небе "МиГ-17". В итоге я выполнял команды, предназначавшиеся не мне...
Но в этом разобрались лишь после катастрофы.
Советский истребитель МиГ-19 (СМОТРЕТЬ ФОТО)
- Бардак!
- В такой стране жили...
Тульнов говорит мне: "Сейчас врублю форсаж, зависну в вираже, а ты смотри. Вдруг увидишь шлейф. Состыкуемся, помогу сесть".
Всматривался, как мог, но никакого следа факела из жаровой трубы не заметил. Мы ведь считали, что я заблудился в районе своего аэродрома, в реальности же улетел под Читу...
Марат сообщил: "Извини, старик, больше не могу кружить. Возвращаюсь на базу".
И у меня топливо было на исходе, сжег, пока рисовал в небе коробочку.
Тульнов посоветовал: "Включи сигнал бедствия". Отвечаю: "Давно уже сделал!"
- А сигнал куда шел?
- На все включенные локаторы в округе.
Но меня никто не увидел, не услышал. SOS тоже не работал. Электроника вышла из строя... Еще раз проверил радиостанцию: тишина, связи с аэродромом нет. Я был полностью потерян.
Начал снижаться и сквозь облака разглядел под собой город. Большой! Огни ярко светились.
И тут в двигателе закончилось топливо. Успел сказать Тульнову: "Движок заглох, внизу - населенный пункт. Крупный". Он отвечает: "Попробуй отойти в сторонку". Но это было и козе понятно!
Марат напоследок попросил: "Когда дойдешь, позвони". Ага, говорю, обязательно! Если дойду.
О неудачном катапультировании
- Хороший диалог, жизнеутверждающий! У вас был "Су-7"?
- Нет, "МиГ-17".
Училище заканчивал на "Сушке", а в Германии весь наш выпуск пересадили на "МиГ-17". Шесть лет там отлетал на нем и неполных три месяца в Забайкалье, куда меня перевели в январе 1973-го.
Оба самолета - истребители, принадлежат к одному роду авиации, а вот в бою задачи у них разные...
- На какое расстояние вы удалились от своего аэродрома?
- От Джиды до Читы километров шестьсот. Но тогда я не знал, что за город внизу.
В общем, уже при выключенном двигателе, как на планере, выполнил вираж со снижением, вышел из облаков, сориентировался, оценил, какая из окраин ближе, и пошел туда. Как оказалось, полетел в сторону Яблонового хребта.
Бреющий полет продолжался минуты полторы, не больше, но мне казалось, что время тянется долго и медленно. По ощущению, прошло полчаса.
Смотрел вниз, а огни все не гасли. Деваться было некуда, летел дальше...
Ждал, пока закончатся дома, и параллельно следил за приборами.
Девятьсот метров над землей, восемьсот, семьсот, шестьсот... Надо катапультироваться!
Пятьсот метров - минимально безопасная высота. Меньше - аварийная ситуация. Парашют не успеет раскрыться.
Но город упорно не отпускал. Четыреста метров - огни. Триста...
Наконец, на двухсот пятидесяти свет остался позади, и я пулей выскочил из кабины!
К катапультированию готовился заранее, чтобы ни мгновения не терять. Решил отстрелить фонарь - защитное стекло над кабиной. Подергал за ручку, а аварийный сброс не срабатывает. Пришлось расстегивать ремни безопасности, приподниматься в кресле, кое-как изворачиваться в тесной кабине и ногой дожимать скобу. Наконец, фонарь отлетел. Пристегнулся и почти сразу нажал на поручни, чтобы катапульта отстрелила кресло. Начало крутить в воздухе, тут же дернул за кольцо парашюта.
Бах - открылся купол, успев погасить основную скорость, хоть и не до конца.
Кроны деревьев тоже слегка смягчили падение, но удар все равно получился сильным.
- В котором часу всё случилось?
- В летную книжку записал: 21.43. Это момент остановки двигателя. Ну, еще несколько минут добавьте.
Не знаю, терял ли сознание при приземлении - в памяти не отложилось. Попытался вскочить и сразу рухнул от острой боли. Стал ощупывать ноги в темноте. Почувствовал что-то липкое: кровь!
Как-то странно болтались обе стопы. Понял: перелом. Может, открытый.
Решил, что сломал кости при падении.
Лишь много позже разобрался, что приземлялся на уже перебитые ноги.
- Как это получилось?
- Наверное, есть тут и моя оплошность. У меня остались два ровных шрама на коленях. Переломы при приземлении не могли получиться столь симметричными, так не бывает. В момент катапультирования не хватило пары сантиметров, чтобы пройти в створ и ни за что не зацепиться. Всему виной физиологические особенности: летчики ростом 172 сантиметра нормально помещались в кабине "МиГа", а во мне было 176.
В итоге ноги попали между креслом и обечайкой, я сильно ударился, кости не выдержали, сломались.
Конечно, я не мог предвидеть, что когда-нибудь придется катапультироваться, но если бы своевременно доложил командованию, настоял, меня перевели бы в другую авиацию, пересадили, допустим, на "Су-7", где кабина побольше.
Я был длинноногим. В свое время... Но кто же знал, как всё обернется?
Чтобы никому не усложнять жизнь, в отчете об аварии оставили версию о переломах при падении, иначе последовали бы дополнительные проверки и разбирательства. Мне это точно было уже ни к чему.
О семи километрах ползком
- Ваши первые действия, когда поняли, что ноги сломаны?
- Вытащил из ранца, который крепится к парашюту, алюминиевую коробочку с неприкосновенным авиационным запасом. Туда входили перевязочные бинты, резиновый жгут, сигнальный патрон с дымовой шашкой и ракетой, портативная рация, пакет с таблетками, карманное зеркальце, чтобы пускать зайчики поисковикам в солнечную погоду, и две плитки шоколада "Аленка".
Ноги перетянул жгутом, остальное рассовал по карманам, начал собирать радиостанцию, хотя понимал, что она вряд ли заработает. Стоял мороз за двадцать градусов, никакой аккумулятор такую температуру не выдержит. Собрал, потыкал в кнопки и выбросил рацию как никчемную вещь. Зачем лишний груз тащить?
Стал решать, в какую сторону двигаться. Вдруг услышал приглушенный рокот. Гудел автомобильный двигатель, машина явно шла на подъем. Присмотрелся и заметил проблески между деревьями. Туда и пополз. Как оказалось, шоссе располагалось в семи с половиной километрах.
- Далеко!
- У меня не оставалось выбора. Полз на звук. Ночью разорвало облака, появились звезды, мороз усилился. А я был в обычном хлопчатобумажном комбинезоне, даже без термобелья. Только, извините, трусы и тоненькая шерстяная нательная рубашка. Сверху - кожаная демисезонная куртка. Без поддевки. На ногах - чешские ботинки, как тогда говорили, на смеху, а не на меху.
Та зима в Забайкалье выдалась холодной, температура падала до -50, поэтому даже двадцатиградусный мороз казался сущей ерундой. Вот я и перешел на весенний вариант одежды. Но он никак не подходил для ползания по тайге с перебитыми ногами.
К тому же я забыл перчатки на месте приземления. Хватился не сразу, возвращаться не стал. А вдруг не найду, только потеряю время? Снял куртку, засунул кисти в рукава и так передвигался.
К утру выполз из леса. Сильно замерз, было так холодно, что не мог пошевелиться, лежал и трясся, как вибратор.
Когда рассвело, стало малость теплее. Собрался с силами и двинулся дальше.
Слышу: вертолет летит. Чуть-чуть не добрался до моей полянки. Развернулся и стал уходить. Я зажег шашку, но дым отнесло в сторону, спасатели его не увидели...
Конечно, было обидно! Ну почему не покружили, не поискали тщательнее?
Опять пополз. Вдруг - странный грохот. Приподнялся на локтях и увидел, как по замерзшей проселочной дороге прыгает телега с мужиком в шапке-ушанке и тулупе. Впереди тащилась серенькая лошадь.
Я стал кричать. Не слышит! Ору, голос срываю. Ноль эмоций! Выхватил табельный пистолет. Ба-бах! Ба-бах! Трижды стрельнул. Мужик даже не оглянулся...
Вышло солнышко. Когда силы оставляли, ложился на спину, смотрел на плывущие причудливые облака. Мне виделся в них то профиль Чехова, то Пушкина. Воображение играло.
О возвращении с того света
- А отчаяние было?
- Нет, знал, что должен выжить.
Ползти уже не мог, перекатывался с бока на бок. Если сильно клонило в сон, съедал таблетку кофеина.
- Шоколадки?
- Они раскрошились в кармане, превратились в труху, а у меня не получалось толком сглотнуть слюну. Очень хотелось пить. Снега было мало, я полз по земле, взбивая пыль, и та плотно забила рот. Внутри всё пересохло. Сразу начинались рвотные спазмы.
В общем, я ничего не ел и двигался на автомате. Перекатывался, съедал таблетку, полз дальше...
На второй день увидел остановившуюся на дороге машину. Вышли двое. Один полез в мотор, начал там ковыряться. У меня не осталось сил кричать, опять стрелял в воздух. Шлемофоном размахивал. Без толку. Уехали.
Даже плюнуть вслед не мог. Ну, и ладно!
Так закончились вторые сутки. Под утро добрался до снегозащитного забора, идущего вдоль шоссе. Понял: перелезть не получится. Стал искать лазейку. Нашел ямку. Голову протиснул, а туловище застряло.
Раздевался до трусов, пролез, оделся и... потерял сознание. Очнулся, лежу, думаю: куда теперь-то?
Уперся в насыпь из смерзшегося щебня. Стал карабкаться вверх, втыкая нож и подтягивая тело.
Кое-как залез и снова отключился. Уже надолго.
- Это был третий день?
- Да. Потом узнал, что именно в этот момент прошла команда прекратить воздушные поиски, поскольку всем было понятно: человек не может выжить в таких условиях.
И спасательную операцию официально свернули. Но один вертолетчик попросил дать разрешение на последний полет. Ему сказали: нет. Тем не менее Роберт Волков нарушил приказ и поднял машину в небо.
- Почему он так сделал?
- Не знаю. Как минимум майора ждало увольнение из армии, а скорее - трибунал и реальный тюремный срок. Мне почему-то кажется, что именно Волков управлял вертолетом, который не заметил мои сигналы в первый день. Может, понял, что недоработал тогда, и решил исправить ошибку.
Словом, Роберт взлетел без команды и, уже возвращаясь на базу, увидел тело на насыпи. Посадил вертолет рядом, подошел, провел беглый осмотр и сообщил в штаб: объект обнаружен без дыхания. Похоже, мертв. Опоздали...
Забирать меня не стал, вызвал экипаж с бригадой медиков. Чтобы, значит, подтвердили факт смерти. Врачи прилетели, пощупали пульс, поднесли зеркальце ко рту... Действительно, не дышит.
Положили тело в вертолет, сами сели, взлетели, передали на землю: возвращаемся. С трупом.
А "труп" вдруг... пополз по салону. Не открывая глаз, находясь в бессознательном состоянии. Видимо, я чуть отогрелся, и мозг дал команду рукам и ногам: вперед! Совсем не помню этого.
Врачи велели выключить все нагревательные приборы на борту. После долгого пребывания на морозе организм следовало предельно аккуратно возвращать в рабочее состояние.
Сели в Чите на стадионе Забайкальского округа. Госпиталь - за забором. Машина скорой помощи выехала прямо на поле, меня мигом доставили в реанимацию...
Началась долгая и тяжелая работа по спасению.
О пышном букете диагнозов
- В каком состоянии вы находились?
- Полного нестояния. В отключке! Тело гремело, как ледышка.
Замерили температуру внутренних органов - 33 градуса. С такой не живут! Снижение до тридцати пяти считается смертельным. Но я самостоятельно дышал и помаленьку возвращался с того света.
Очнулся, открыл глаза. Надо мной плотным кольцом склонились врачи. Стали спрашивать, как зовут, помню ли, что со мной случилось, какая сегодня дата. Я доложил: капитан Козловский, войсковая часть 49706, был вынужден катапультироваться. Только с днем ошибся. Думал, еще 29 марта, а уже наступило 30-е.
Пожилой медик сказал: вы находитесь в 321-м окружном военном госпитале в Чите.
После этого я закрыл глаза и опять потерял сознание. Вот и всё.
- Сколько операций вам сделали?
- Первые две в Чите и еще восемнадцать в Ленинграде, куда перевели через несколько месяцев.
- Сначала, наверное, была ампутация ног?
- Нет, это случилось позже. Сначала предстояло оттащить меня от края смерти. Диагнозов набрался пышный букет - от общего обморожения и двухстороннего воспаления легких до отказа почек.
Врачи говорят, что повторно почки не запускаются, это невозможно. Но мои отогрелись и заработали. Сначала левая. Правая не включалась три дня. Хотели ее удалить, однако в Чите не оказалось аппарата гемодиализа. Решили привезти из Новосибирска, пока заказывали, испортилась погода, самолеты перестали летать. А почка возьми да очнись. Так что я еще почти полвека прожил с двумя.
А в 2021-м вырезали левую, обнаружив в ней рак. Ничего, тяну на правой. Пришлось совсем отказаться от соли. Та задерживает жидкость в организме, создавая дополнительную нагрузку. Долго не мог привыкнуть, всё казалось безвкусным, а потом втянулся, ем несоленое.
У меня и рак щитовидки нашли не так давно. Тоже прооперировали. А куда деваться-то?..
Впрочем, забежал далеко вперед.
Первую операцию сделали в Чите через восемнадцать дней после госпитализации, когда открылось внутреннее кровотечение. Разрезали брюхо в поисках причины. Проблема таилась в двенадцатиперстной кишке. Разобрались, зашили.
Врачи в Чите были замечательные. Не забуду начальника хирургического отделения Василия Галкина и главного реаниматолога Владимира Лосева. Прекрасные мужики! Оба полковники.
Как-то Василий Иванович подходит и спрашивает: слушай, Юра, а что, если вызовем твоих родных? Я замахал руками: ни в коем случае! Зачем нервировать близких?
Галкин продолжает: а если мы телеграмму отправили? Говорю: дайте отбой. Он помолчал и осторожно добавил: хорошо, а если они уже приехали? Тут я внимательно посмотрел на него и сказал: ладно, тогда пусть заходят.
Оказывается, мама с моей старшей сестрой Галей стояли за дверью.
О двух годах в госпиталях
- А зачем их вызвали?
- Боялись, что помру, не попрощавшись с родными. Вот и написали, мол, ваш сын и брат находится в крайне тяжелом состоянии. Маме тогда было шестьдесят лет. Она начала седеть, меня в госпитале увидев. Я ведь тридцать суток провел в реанимации, постоянно терял сознание. Когда отключался, каждый раз проплывал тоннель. Но не круглый, а квадратный, как в метро. В конце видел свет и большую комнату. В ней стояли какие-то парни. Впускали в центр и начинали толкать друг другу, пока кто-нибудь не разворачивал меня и не направлял обратно. Но я уже не плыл по тоннелю, а сразу приходил в сознание.
Так и летал между явью и забытьем. Часто спрашивал у Лосева: Владимир Иванович, что дальше будет? Он честно отвечал: не знаю, как поведет себя твой организм. Мол, пока хорошего прогноза не даю.
Потом началась влажная гангрена ног. Из клиники термических поражений военно-медицинской академии имени Кирова в Ленинграде вызвали уважаемого профессора Алексея Орлова, но он, как чуть ранее аппарат диализа, задержался из-за нелетной погоды в Новосибирске, и оперировал меня полковник Галкин. Всё сделал хорошо, спас колени.
Но ампутации в любом случае было не избежать. Я пытался уберечь ноги, изображал чувствительность, когда Василий Иванович тыкал в них иголками, хотя и сам понимал, что кровообращения в стопах никакого нет.
Вот их и отпилили циркуляркой...
- Из части вас кто-то навещал?
- Даже командующий 23-й воздушной армией генерал-лейтенант Владимир Ежков раза три приходил, привозил яблоки. Нормальный мужик.
А вот главком ВВС маршал авиации Павел Кутахов совсем не обрадовался моему спасению.
- Что так?
- Его сняли бы с должности, если бы выяснилось, что боевой самолет потеряли в небе, "МиГ" оказался над большим городом, а я переломал ноги при катапультировании.
Поэтому заключение комиссии по разбору ЧП засекретили, командование полка распихали по разным частям, подполковника Кудряшова отправили в Монголию, ребят из моей эскадрильи услали в тьмутаракань, чтобы нигде ничего не просочилось.
А меня даже не попросили написать рапорт, не сняли показания об обстоятельствах происшествия.
- А с Робертом Волковым, который нашел вас на дороге, вы потом встречались?
- После эпизода с моим спасением его тоже перевели в Монголию. С глаз долой. Позже Роберт преподавал в военно-воздушной академии в Монино, где учился Андрей Мирошниченко, с которым я когда-то служил в Германии.
Однажды Андрей позвал меня к себе. Туда же пришел Волков. Никогда раньше его не видел, не ожидал, что встречу именно в этот день, но шестое чувство подсказало, кто этот человек, едва он переступил порог.
Я подошел, обнял, поблагодарил.
Но это было в девяностые, а в мае 1973-го, когда меня перевозили в Ленинград из Читы, шансы выжить, тем более встать на ноги, оценивались как небольшие. Два полковника - Лосев и Галкин - сами несли носилки от палаты до зеленой "буханки", на которой меня отвезли на аэродром. Лосев шел впереди, я не видел его, а Галкин - сзади. Нес меня и плакал. Ронял такие крупные слезы. Я не выдержал, спросил: "Василь Иваныч, вы чего?" Он ответил: "Ты стал мне, как сын, Юра. Зря уезжаешь от нас. Мы не хуже тебя лечили бы". Я сказал: "Знаю, но приказ..."
В Питере начались операции, реампутации, пересадки кожи. Бесконечная череда...
Потом перевели в институт протезирования.
- Сколько вы суммарно провели в госпиталях и клиниках?
- Более двух лет. Выпустили меня на волю 9 апреля 1975 года.
Поехал домой к матери в город Краснозаводск. Это в двенадцати километрах от Сергиева Посада.
Об ордене с маршальского плеча
- Еще без протезов?
- Почему? На них. Ходил, не опираясь на палку, как говорится, без всего. Не чувствовал себя инвалидом и не хотел им выглядеть.
- А из армии вас когда комиссовали?
- 14 августа 1975-го. Не хватило буквально трех дней для двадцати лет выслуги. Забавно, правда?
- Мне так не кажется.
- Признаться, мне тоже...
- О случившемся 27 марта 1973-го стало известно лишь спустя три года?
- Уже говорил: главком ВВС Кутахов сделал всё, чтобы информация никуда не просочилась. Например, в Чите вообще ничего не знали.
Многое изменилось после публикации в "Красной звезде". Корреспондент газеты Юрий Романов получил задание написать для воспитания советской молодежи очерк о человеке, выжившем в кризисной ситуации благодаря силе воли. Отправил запросы во все окружные госпитали. Из академии имени Кирова ответили, что был такой летчик Юрий Козловский. Живет в подмосковном городе Красноводск на улице Ленина.
Хотя я жил на Лесной и в Краснозаводске.
Читайте также:
Путь наверх двукратной паралимпийской чемпионки с детским прозвищем и стальным характером
- Специально переврали адрес?
- Да нет, наш обычный бардак. Вы же сами об этом говорили.
Словом, Романов стал искать. Красноводска в Подмосковье нет. Начал перебирать похожие названия - Красногорск, Красноармейск, Краснознаменск... Объехал и обошел все эти города.
Упорный журналист был, ответственный!
Так добрался до Краснозаводска. Меня нашел чудом, случайно заговорив с моим соседом в автобусе.
Пришел, позвонил в дверь. Я открыл. Говорит: мне нужен Юрий Козловский. Пригласил в комнату. Сидим, смотрим друг на друга. Романов спрашивает: а Юрий Валентинович скоро будет? Отвечаю: он перед вами. Тезка не мог поверить, что это я. Видимо, рассчитывал увидеть безногого инвалида...
В общем, Романов поговорил со мной, взял командировку и полетел в Читу, оттуда - в Ленинград. Всё узнал и 1-2 сентября 1976 года в двух номерах "Красной звезды" опубликовал "Забайкальскую одиссею".
4 февраля 1977-го в "Комсомолке" вышел очерк Бочарова. "Непобежденного" потом перепечатали в ста десяти странах мира. Письма в редакцию несли мешками. Мне тоже писали. На конверте так и указывали: "Москва, непобежденному летчику". И ведь корреспонденция доходила!
После тех публикаций и началась движуха.
- Какая?
- Кутахову пришлось дать мне орден. "За службу Родине в Вооруженных силах СССР" третьей степени. Такой обычно вручают офицерам-отставникам. Даже не самым заслуженным.
- Награждал лично главком?
- Нет, конечно!
Мне позвонили из военно-учетного стола и сказали, что надо зайти в военкомат. Назвали дату и время.
Ну, приехал. Подошел к дежурному, тот ничего не знает. Побежал куда-то выяснять, вернулся и сообщил, что надо подождать какого-то гостя из Москвы. Я встал на крыльце, курю, смотрю по сторонам.
Подъезжает "Волга", выходит авиационный генерал с красной коробочкой в руках, направляется ко мне и говорит: "Привет, Юр!" Отвечаю: "Привет!" Он поздоровался, потом со словами "Прости!" сунул коробку мне, тут же попрощался, развернулся и отбыл в столицу.
- Кто это был?
- Какой-то зам Кутахова. Он даже не представился.
Ну, я открыл коробочку, посмотрел, что внутри, сел в автобус и тоже поехал домой.
Читайте также:
Летчик-ас Валентин Привалов объяснил цель пролета под новосибирским мостом
О мертвых и живых
- Вы носите этот орден?
- Прицепил на старый китель со всеми наградами, но ни разу не надевал. Нет, однажды все же было, когда пригласили в мою родную школу в Краснозаводске.
Всё, единственный случай.
Могу сказать, что в прежние годы уважаемые люди и солидные организации подавали представления на присвоение мне звания Героя. Сначала Советского Союза, потом России. Раз шесть писали, если не больше. Мой бывший командарм генерал-лейтенант Ежков тоже считал, что я заслужил Золотую Звезду, отметил в характеристике: достоин звания за волю и героизм при исполнении служебного задания.
Владимир Иванович прошел Великую Отечественную, имел пять боевых орденов.
Когда Романов подготовил очерк обо мне для "Красной звезды", Ежков сказал Юрию: "Если Козловский получит после твоей статьи Героя, сделаю тебя, майор, полковником".
И сделал бы. Владимир Иванович не шутил.
Но на любые обращения по моему поводу из Минобороны приходил стандартный ответ, больше похожий на отписку: подвиг уже отмечен орденом, повторное награждение запрещено. Якобы есть соответствующий указ президента Ельцина. Вот и весь разговор.
Кстати, и публикацию в "Красной звезде" Юрию Романову пришлось пробивать через генерала Ежкова. Военная цензура не пропускала.
- Что ее не устраивало?
- Нужен был рассказ о мужественном советском летчике, который с риском для жизни отвел самолет от города, но без критики командования, потерявшего "МиГ-17" в небе...
О том, что я сжег топливо, пока искал аэродром, тоже писать не разрешили. По неведомой причине вдруг заглох двигатель, в чем вроде бы никто не был виноват.
И про катапультирование с недопустимо малой высоты не дали рассказать ни Романову, ни Бочарову. По инструкции я обязан был покинуть кабину еще на двух тысячах метров. А куда упадет самолет - не моя забота.
Фамилии нашедшего меня вертолетчика в текстах нет. Роберт Волков ведь нарушил приказ, полетел на поиск самовольно.
Даже упоминать Читу обоим журналистам запретили. Некий абстрактный населенный пункт...
Мне лишь в 2023-м присвоили звание почетного гражданина города.
Писатель Игорь Цыбульский еще в 1968 году написал книжечку "Свет жизни". Недавно вышло шестое, так сказать, доработанное и дополненное издание. В первоначальном варианте речь шла как бы обо мне, вот только моего имени там нет. Действует другой летчик - не Юрий Козловский, а Алик Покровский...
- Поразительно, до чего же всё повторяется! "Родина" писала о Сергее Кубынине, старпоме дизельной подлодки С-178, которая 21 октября 1981-го затонула в заливе Петра Великого под Владивостоком, столкнувшись с сухогрузом, грубо нарушившим правила судоходства. Лодка легла на дно, восемнадцать моряков погибли сразу, остальные двадцать шесть сначала ждали подмоги, а потом Кубынин самостоятельно организовал операцию по спасению.
Информацию об аварии засекретили на четверть века! Журналист Николай Черкашин, первым узнавший и написавший о С-178, не мог опубликовать текст, пока не прислушался к "мудрому совету", не перенес события в годы Великой Отечественной и - бинго! - не изменил фамилии героев. Кубынин стал Зубыниным. Ну ведь полная дичь!
Сергей Михайлович, к счастью, жив, хоть и выдержал с десяток сложных хирургических операций. О трагедии С-178 недавно сняли документальный фильм.
Уверен, Кубынин, как и вы, Юрий Валентинович, заслуживает звания Героя России. Только кому какое дело до мнения журналиста или всей редакции?
- Скажу, может, крамольную мысль, но иногда мне кажется, что наша Родина больше любит мертвых, чем живых.
34 метра - катастрофа подлодки С-178 21 октября 1981 года (СМОТРЕТЬ ФОТО)
- Вы сейчас дословно процитировали капитана первого ранга Кубынина.
- Вот видите...
Приведу несколько примеров. Я ведь не единственный, кто пытался увести падающий самолет от города.
В январе 1961-го в Николаевской области загорелся вылетевшей с авиазавода бомбардировщик. Экипаж отвел его от поселка Кульбакино, пятеро летчиков погибли сразу, покинувший борт по приказу командира штурман умер через полтора года: высота оказалась недостаточной для безопасного катапультирования.
В апреле 1966-го у бомбардировщика "Як-28" отказали оба двигателя, и машина начала падать на жилые кварталы Западного Берлина. Капитан Борис Капустин и старший лейтенант Юрий Янов ценой своих жизней спасли город.
В декабре 1968-го аналогичный подвиг совершили летчики Леонтий Кривенков и Сергей Шерстобитов. Они уберегли Липецк от падения "Як-28" с полным грузом топлива и бомб.
В июне 1969-го майор Юрий Левшин и лейтенант Николай Илюшкин увели падающий "МиГ-15" от поселка Махнёво в Свердловской области...
Могу продолжить список. Слышали, наверное, прекрасную песню "Огромное небо"?
- "Однажды в полете мотор отказал"?
- Ну да. Это о Капустине и Янове, разбившихся под Берлином и награжденных посмертно.
В честь этих и других погибших героев названы улицы, школы, установлены памятные доски.
А я выжил. И Кубынин тоже. Вот и всё.
В музее Читы был стенд с рассказом о моем последнем полете на "МиГ-17". Недавно его убрали.
О правилах и исключениях
- Есть чувство досады, обиды?
- Не хочу кривить душой. Да, всё могло сложиться по-другому. Если бы следивший за моим самолетом штурман не отвлекся от экрана, если бы другие люди добросовестно выполняли свои обязанности...
С другой стороны, тогда не встретил бы Надю, мою Надежду Егоровну. Мы уже сорок девять лет вместе. Ради меня она отказала жениху, который служил в МУРе на Петровке, был сыном генерала... Вместо этого пошла за безногого. Значит, что-то увидела во мне, оценила...
Вот вы цитировали Бочарова про планку, которую надо держать. Знаете, у меня даже водительские права с категориями В и С без ограничений. Ездил на "Газели", грузовиках, всегда обходился без ручного управления и никогда не лепил инвалидный значок на стекло машины. Гаишники могли и не знать, что перед ними безногий на протезах.
В девяностые, когда с работой и деньгами было туго, занимался частным извозом. Около года "бомбил". Досконально изучил Москву, пока крутил баранку своего "Москвича". Потом двигатель у него отказал.
Полтора десятка лет проработал в ОКБ имени Сухого в специализированной лаборатории искусственного сердца. Дошел до должности замначальника, когда завод-институт обанкротился. Хотел открыть собственную пекарню, но производство быстро придушили назойливые проверяющие и налоговики.
Не получился из меня бизнесмен. Ну и ладно.
- Последнее. Тогда, в марте 1973-го, вы покинули самолет на запредельно малой высоте, хотя могли ведь катапультироваться раньше и спасти ноги.
- Нет, не мог. И Бочарову говорил об этом. Слово "долг" для меня не пустой звук. Не простил бы себя. Как бы жил потом, если бы не увел "МиГ" от домов?
Правда, в моем личном деле, хранящемся в архиве Минобороны в Подольске, место аварии отнесли на сто тридцать километров от Читы, хотя я успел отлететь максимум на восемь.
Зато никто из начальства не пострадал...
Впрочем, важнее другое. То, что о моей истории написали газеты и об этом узнали люди. Пусть и через четыре года. Вот и вы ведь пришли, чтобы рассказать обо мне в "Родине". Даже сейчас, полвека спустя.
Значит, всё было не зря. 27 марта 1973-го я поступил правильно. И победил. Как офицер и человек.
Автор: Андрей Ванденко