Церковное краеведение – одно из самых увлекательных направлений исторических исследований. О своих изысканиях в этой области рассказала Екатерина Ивановская, автор книг по истории храмов Московской области, сотрудница пресс-службы Пушкинского благочиния и выпускница дистанционной магистерской программы «Церковная история советского периода».
Как вы начали заниматься краеведением?
- Надо признаться, что историком я не была, не считала себя и краеведом. У меня два высших образования – экономист и юрист, работала в нотариальной конторе. А вот историк и краевед во мне проснулись благодаря родителям. Ведь именно ближайшее окружение влияет на то, какие таланты у нас разовьются.
Я родилась в семье священника. Мой папа – почетный настоятель Сретенского храма в Новой Деревне (город Пушкино), протоиерей Иоанн Пеньтковский. В этом году он отметил 50-летие служения в священном сане. В свое время папа окончил Московскую духовную академию, учился в аспирантуре, обучался иконописному мастерству у известного реставратора и иконописца Марии Николаевны Соколовой (монахини Иулиании). Был иподиаконом у ректоров: владыки Филарета (Вахромеева), будущего Патриаршего Экзарха всея Беларуси, потом у владыки Владимира (Сабодана), в будущем ставшего Блаженнейшим митрополитом Киевским и всея Украины. Он перенял тот опыт лаврских старцев, которые еще застали дореволюционные времена, потому что он учился в конце 1960-х – середине 1970-х годов. И, конечно, я впитывала этот опыт незаметно, всей своей жизнью.
Моя мама по образованию инженер-строитель, но с детства она очень увлекалась историей, краеведением, генеалогией: любила собирать старинные фотографии, интересовалась историей своей малой родины и историей нашего рода. Этот духовный союз моих родителей повлиял на мое дальнейшее становление. От папы мне досталась любовь к церковному искусству, к церковной истории. А от мамы – любовь к краеведению и генеалогии. Незаметно, благодаря рассказам о церковной жизни советского периода, о старцах, благодаря переписке родителей с иерархами Русской Православной Церкви, благодаря старинным фотографиям и живым воспоминаниям, во мне проснулось желание записывать. Первую книгу я написала об истории Сретенского храма. Он стал широко известен благодаря имени отца Александра Меня, который служил на приходе священником с 1970 по 1989 год, а затем, до 9 сентября 1990 года, был его настоятелем.
Последняя моя работа опять о Сретенском храме, но шире: там уже и город Пушкино, и соседние храмы, которые в советское время действовали или были закрыты.
А между ними – две книги о моих собственных корнях, о предках.
Сейчас я много выступаю – на краеведческих встречах, на презентациях. И всё время пытаюсь донести простую мысль: церковное краеведение важно. Краеведов у нас много, но тех, кто реально работает в архивах, гораздо меньше. А тех, кто занимается именно церковной историей, единицы. И мне кажется, это надо менять.
Почему вас так увлек именно советский – не самый простой – период церковной истории?
- Восстановить историю храма до революции несложно: архивы сохранились, это понятно. Про 1920-е еще реально что-то найти. А дальше всё сложнее: про конец 1930-х и 1940-е найти уже практически ничего нельзя. Хорошо, если от того периода имя священника дошло до нас.
Многие считают, что советское время неинтересно... Но моя книга показывает обратное. Ведь среди тех священников, которые тогда служили, были удивительные люди — исповедники, подвижники. Были и выпускники первых богословских курсов при Новодевичьем монастыре, были и первые выпускники Московских духовных школ.
Проще всего изучать то, что уже изучено. Однако за каждым священником, за каждым прихожанином стоит судьба. И если я не запишу, не найду, не расскажу, это уйдет навсегда. Для меня находить что-то новое – это всегда огромная радость.
Почему вы решили поступить в магистратуру по церковной истории?
- Написав несколько книг по генеалогии и по истории Сретенского храма, я почувствовала, что мне нужно двигаться дальше. Когда я подошла к советскому времени, передо мной встал вопрос: кто такие обновленцы? Я находила в архивах материалы о том, что какие-то храмы в какое-то время были отданы «Живой Церкви». Но мне это было совершенно непонятно: как один храм подчинялся «живцам», а вот в соседнем селе был приходской совет? И так через храм.
Сложность этого периода, вопросы о Патриархе Тихоне, о новомучениках и, главное, провал в архивных источниках 1920-1940‑х годов заставили меня задуматься о необходимости совершенствования. Стало ясно: моих навыков недостаточно.
В жизни многое происходит по Промыслу Божию. И я думаю, что в тот момент тоже так получилось, ведь специально я ничего не искала. Было лето, память преподобного Сергия Радонежского, 17-18 июля. Я приехала в Троице-Сергиеву Лавру, и у нас с мамой состоялся разговор, она сказала: «Хорошо бы тебе получить богословское образование». Мне очень хотелось учиться в Московской духовной академии, потому что я родом из Сергиева Посада и родители там живут. Но кафедра церковной истории нацелена на мужчин, женщин туда не брали. Можно было на кафедру церковного искусства попасть, но это немножко не то. Тем более что к тому времени вступительные экзамены уже прошли.
К вопросу учебы в магистратуре я вернулась только спустя две недели. Вбила в поиск что-то вроде «магистратура, церковная история» и даже не помню, как на Институт дистанционного образования ПСТГУ вышла. И начала думать: а почему бы не ПСТГУ?
Было первое августа. До завершения приема документов оставалось двое суток. Я звоню и говорю: «Я увлекаюсь историей, но у меня нет богословского образования. Наверное, мне будет сложно поступить и учиться? Как мне быть?» А сотрудница мне отвечает: «Вы подавайте документы, а потом посмотрите». За пару дней я написала эссе, мотивационное письмо и все отправила. Потом уехала в отпуск. И там уже узнала – я поступила, причем совершенно неожиданно для себя. Мне кажется, это сложилось именно так по воле Божией.
Вы защитили магистерскую работу «Специфика церковной жизни приходов северо-восточного Подмосковья в 1943–1961 гг». Как вы выбрали эту тему для магистерской? Почему именно такие географические и временные рамки выбрали?
- Когда поступала, я хотела писать магистерскую работу именно по той теме, которую исследовала, – храмы Пушкинского района. Но когда я начала работать над ВКР, возникла проблема, которая сопровождала меня все годы учебы. Руководитель магистратуры отец Геннадий Егоров и отец Евгений Агеев всё время мне говорили: «Хорошо, что ты так много информации ищешь, но ты всю информацию, которую находишь, хочешь в свою работу вместить. А ты должна отсеять ненужное и ограничиться самым важным».
Поначалу я пыталась охватить временной интервал с 1943 по 1990 год. Но мне сказали: «Ограничься коротким периодом».
Архивных документов и информации было много, а я всё искала и искала еще. Мне хотелось действительно «впихнуть» в работу всё, что нашла. Больше всего меня привлекали храмы вдоль Ярославского шоссе. И тогда я изменила первоначальную тему ВКР: расширила ее на весь северо-восток от Москвы до Лавры, но при этом сузила временные рамки.
Почему именно эта дорога? Троицкий тракт, он же Ярославское шоссе, испокон веков был главной артерией, соединяющей Москву и Сергиев Посад. Но меня удивило другое: почему в советское время, когда многие храмы были закрыты, вдоль именно этой трассы (в сравнении с другими магистралями Московской области) оказалось больше действующих храмов? В документе 1955 года, найденном мной при исследовании истории храма, прямо указывалось, что большинство действующих церквей Подмосковья, расположенных вдоль автомагистралей, приходилось на Ярославское направление. Мое предположение – действовала близость Лавры. Я решила найти подтверждение.
Верхней границей я поставила именно 1961 год. Меня спрашивали: а почему не 1958-й, когда начались хрущевские гонения? Это, казалось бы, более понятная дата.
Но в моем регионе храмы, которые я выбрала для исследования, от хрущевских гонений прямо не пострадали: закрыты они не были. Более того, в 1961 году в них даже производился ремонт. А всё потому, что туда возили иностранные делегации.
Никольская церковь в Пушкине была, можно сказать, «витринным образцом» сельского храма. Через него иностранцам показывали: «Вот видите, Церковь в СССР свободна, храмы открыты, верующие ходят! Все красиво, все чинно-благородно». Поэтому проводились ремонтные работы как внутренние, так и внешние. Да и вообще видимость благополучия строго соблюдалась.
А в 1961 году Священный Синод принял постановление «О мерах по улучшению существующего строя приходской жизни». Оно требовало от священников, занимавших должности настоятелей, передать административные полномочия исполнительным органам приходов, состоящим из мирян, и тогда началось давление на храмы, уменьшилось количество священников и количество действующих храмов в Московском регионе. Священнослужители оказались полностью отстранены от финансово-хозяйственной деятельности приходов, поэтому именно 1961 год я сделала верхней границей исследования.
А почему отталкивались от 1943 года, когда был разгар войны? Потому что в этот период несколько легализовалась церковная жизнь?
- Да, дата связана именно с этим. Встреча Сталина с тремя митрополитами, которая состоялась в сентябре 1943 года, стала важным моментом. Государство перешло от открытых гонений к контролируемой, но все же легальной церковной жизни. Чуть позже был создан Совет по делам Русской Православной Церкви, и именно с этого момента начинаются документы, с которыми я работала в архиве. Основной массив материалов: заявления, доклады уполномоченных – это уже с 1945—1947 годов. А начало этому процессу положил именно 1943 год.
Получается, что храмы вдоль автомагистрали в Троице-Сергиеву Лавру, по которой проезжали иностранные делегации, стали в советское время своеобразной «витриной», показывающей, что права верующих в Советском Союзе не нарушаются?
- Да, так и говорилось в документах уполномоченного по делам Русской Православной Церкви: эти храмы надо держать в достойном виде, чтобы иностранцы могли их посещать. И там же прописано, какие храмы можно посещать с допуском и общением настоятеля, а какие – просто так, без общения. Или вообще не предусматривалась остановка.
Интересно, что настоятели храмов этим пользовались, чтобы поддержать, украсить свои храмы. В мою работу уже не вошел 1980 год, год Олимпиады в Москве, но к ней многое было приурочено. Например, построили новый приходской дом при Никольском храме в Пушкине, провели большую реконструкцию Сретенского храма в Новой Деревне.
Когда я писала книгу об этом храме, я расспрашивала старожилов. Один из них вспоминал: когда он был еще школьником, в конце 1960-х – начале 1970-х, эта деревянная церковь выглядела очень неказисто. Даже учителя в школе возмущались: как в наше время ее еще не снесли? И настоятель, чтобы провести реконструкцию, воспользовался грядущей Олимпиадой как поводом. Сделал упор на то, что здесь будут ехать иностранные делегации в Лавру – нужен красивый вид. Сделал пристройки, обшивку и добился того, что храм признали памятником деревянного зодчества областного значения. Это только пара примеров того, как священники умели обращать такие моменты на пользу Церкви. И мне как раз об этом хотелось рассказать.
Кстати, я нашла воспоминания, что, когда интуристы проезжали мимо старого Сретенского храма, экскурсоводы подавали его историю очень искаженно: «Сейчас мы выезжаем из Пушкино, посмотрите на этот маленький деревянный храм. Он построен по образу и подобию той самой первой церкви, которую преподобный Сергий поставил на горе Маковец». Когда я это прочитала в архиве, то дар речи потеряла. Вот это пропаганда! Ничего себе, как всё переврали.
А на самом деле эта деревянная церковь была перевезена в 1922 году в Новую Деревню от станции Пушкино. Там ее построили в 1875 году рядом с холодной летней Боголюбской церковью специально для дачевладельцев. Она была теплой, и зимой дачники молились именно в ней.
А в каких архивных материалах вы нашли информацию о том, как о регионе рассказывали гиды иностранцам?
- В Центральном государственном архиве Московской области есть личный фонд Федора Константиновича Попова – это сын библиотекаря Московской духовной академии Константина Михайловича Попова. Меня очень покоробил тот факт, что у отца, который положил свою жизнь на сохранение библиотеки МДА и потом передал ее в Ленинку, сын стал заместителем ответственного секретаря Центрального совета Союза воинствующих безбожников. Он делал какие-то выписки по поводу церквей, и это собрано в его фонде. Это большая кипа записей, в том числе на обложках школьных тетрадок, мягко говоря, очень корявым почерком. У него много внимания уделено Пушкинскому району, но это такое внимание, знаете… Да, там говорится про связь пушкинских церквей с Троице-Сергиевой Лаврой, но чаще встречаются какие-то сказания, как в случае с храмом, который построен якобы по подобию церкви преподобного Сергия, или про капище на месте Никольского храма, или про голову медведя на иконе.
Расскажите о работе с архивами: были какие-то сложности или все нужные материалы были вполне доступны?
- Я уже давно работаю с этими материалами. Работая с фондом Совета по делам Русской Православной Церкви, а впоследствии – Совета по делам религий, нужно учитывать: не всему, что там написано, можно доверять. Сколько я перечитала разных кляуз, жалоб на духовенство, и далеко не всегда правдивых. Если уповать только на эти докладные записки уполномоченных, можно решить: «Ага, вот какой батюшка был плохой». Фонд Совета – это не панацея. Информацию нужно сортировать, и желательно делать всесторонний анализ. Я старалась делать именно такой комплексный анализ.
Когда я писала первую книгу, мы ездили в епархиальный архив. Дело по храму мне дали, но там, к сожалению, оказались только позднесоветские документы, и то в основном жалобы.
Проблема в том, что церковные архивы не предоставляют информацию о священниках, даже если они уже почили. Понятно, что это личная информация. И получается пробел: никаких материалов нет и непонятно, где их искать.
Что-то можно найти в отчетах уполномоченных, но надо хорошо знать свой регион, чтобы понимать, о каком священнике идет речь, потому что часто в докладах встречаются записи «священник села Пушкино» без фамилии и названия храма.
Большим подспорьем в работе являются, конечно, Журналы Московской Патриархии, где публиковались некрологи священства. Так я нашла биографии нескольких священников своего региона. Даже встретила биографию моего прадедушки, узнала некоторые неизвестные подробности его духовного образования, полученного еще до революции.
Когда Вы восстанавливаете биографии священников, Вам приходится работать с какими-то личными источниками?
- Жалею, что вовремя не начала опрашивать старожилов. Возможно, еще пять-десять лет назад можно было собрать гораздо больше информации. Когда я писала книгу, я брала интервью у двух бабушек, чьи предки в 1922 году перевозили наш храм из одного места в другое. Я выпустила книгу – и они обе скончались. Им уже было под сто лет… Поэтому тем, кто занимается церковным краеведением, я бы посоветовала: не откладывайте на потом то, что можно сделать сейчас,потому что люди не вечны.
Вы планируете продолжать научную работы после магистратуры, может быть, превратить свою магистерскую в еще одну книгу или изучать что-то новое?
- Мне пожелали на защите «подняться над уровнем очень хорошего краеведа до уровня очень хорошего исследователя». Для меня в этом действительно есть трудность. Это научный стиль речи... Я публицист, я стараюсь донести информацию до обычного обывателя. А научный стиль воспринимается не очень легко.
Пока я планирую продолжать церковные краеведческие исследования, но к продолжению научной работы именно на данный момент не готова. Хотя, как уже говорила, на всё воля Божия...
Краеведческую работу я также продолжаю. Иду вглубь, ищу информацию о порушенных святынях Пушкинского района, городского округа Пушкинский, как он сейчас официально называется. Это те храмы, которые были разрушены не только в советские годы, но и раньше: их переносили или разбирали в XVIII или даже XVII веках.
А потом я планирую внимательно изучить историю всех церквей Пушкинского округа. Если говорить о дореволюционном административно-территориальном делении, то это частично Московский, Дмитровский и Богородский уезды Московской губернии.
Что касается того, чтобы превратить свою магистерскую в еще одну книгу, да, такие планы были.
Вы впервые учились в дистанционной магистратуре? Сложно было учиться в таком формате?
- Первое образование я получала очно, второе – заочно, третье – дистанционно. До этого опыт дистанционного образования был только у моих детей-школьников: дистанционное образование на разных платформах. Конечно, это немножко другое, но могу сказать в пользу вашего института, что здесь всё четко, всё работает, если возникают какие-то проблемы, о них всегда можно написать, тут же с вами свяжутся, решат. Мне очень понравилась такая форма образования, особенно она удобна для людей работающих, живущих в далеких регионах нашей страны. У нас в группе были люди с разных концов страны, например, с Дальнего Востока, когда в Москве был еще вечер, у них уже была глубокая ночь, но тем не менее все подключались, общались.
Иногда из-за занятости преподаватели отвечали с задержкой. Бывало, что и я сама не укладывалась в сроки. Главная сложность в том, что, когда формат очный и мы в одном учебном заведении, можно научного руководителя «выловить», обсудить вопросы, спросить. А на дистанте только пишешь, отправляешь сообщения, письма по электронке и ждешь ответа.
Но сам учебный процесс ИДО ПСТГУ для людей работающих – идеальный вариант. Лучше, чем вечернее обучение и заочное, потому что там каждый вечер или по субботам целый день сидишь в аудитории. А тут едешь в машине за рулем, спокойно можешь подключаться к вебинару и участвовать: всё слушать, отвечать.
Какие дисциплины Вам больше запомнились и оказались особенно полезными?
- Некоторые дисциплины, связанные с педагогикой и методологией преподавания богословских дисциплин, из-за подачи материала и большого количества сложных понятий вызывали у меня затруднения с выполнением заданий. Но магистранты – это не студенты-очники, которые пришли после школы и еще не знают, чего хотят и кем хотят быть. Это люди, которые четко понимают, куда они пошли и зачем. И, если есть интерес, всё преодолимо, всё посильно.
Курс Андрея Александровича Кострюкова по истории Русской Церкви в XX веке мне действительно понравился. Там прекрасный материал и преподаватель все раскладывает по полочкам. Лекции диакона отца Константина Ковырзина тоже замечательные, слушала с удовольствием.
Курс Даниила Дмитриевича Черепанова «Осмысление церковной истории и жизни верующих СССР в мемуарном наследии и художественной литературе» для меня оказался особенным. Мой папа был рукоположен в 1976 году, он, так сказать, священник советской закалки. Получается, что некоторых людей, про которых мы вели беседы, я знала лично или по разговорам и эти воспоминания были мне близки. То, о чем говорили, было для меня родным.