Интервью с Екатериной Кулаковой, выпускницей программы «Церковно-историческая живопись, иконопись» 2025 года, о призвании, которое становится образом жизни, о терпении как профессиональном навыке и о том, что стоит за каждой написанной иконой.
— Екатерина, когда вы впервые поняли, что иконопись — это ваше призвание? Это произошло еще до поступления или уже в процессе обучения?
— Осознание пришло не сразу — скорее постепенно, в ходе учебы. Первые годы я еще присматривалась, оценивала, насколько это мне подходит и как может развиваться. Изначально я вообще не планировала поступать в наш университет и не собиралась становиться художником. Школу я окончила с красным дипломом, передо мной были самые разные перспективы — я даже подавала документы на филологию в другой вуз.
Всё изменилось примерно за год до поступления, когда я познакомилась с группой художников. Они пригласили меня в свой проект — я выполняла там довольно простую работу, писала надписи. Но мне понравились и общение, и сама среда. Художники стали давать мне книги, и тогда я впервые прочитала труд монахини Иулиании, известного иконописца. Это произвело на меня сильное впечатление, и я решила пойти на подготовительные курсы в ПСТГУ. Поначалу я собиралась на реставрацию, думала, что иконопись для меня слишком серьезная область и касаться ее я не буду. Но в процессе поняла, что иконопись — это более широкий профиль, и выбрала именно это направление.
— Вы были из верующей семьи?
— Да, вера была с детства. Но я никогда не думала, что это определит мою профессию. Я училась в обычной общеобразовательной школе, не в православной гимназии. У меня были свои амбиции, планы, и решение пойти в иконопись стало неожиданностью даже для меня самой.
— Как ваши близкие отреагировали на такой выбор?
— Родители не препятствовали и не пытались направить меня в какую-то другую сторону. Единственное, папа хотел, чтобы я стала медиком. Но в целом мне была предоставлена полная свобода. Никто не помогал с выбором профессии, но и не отговаривал.
— У вас была какая-то художественная подготовка до поступления?
— Мне всегда нравилось рисовать. С шести лет я занималась в художественном кружке, и это была не полноценная художественная школа, а именно кружок. Когда я приняла решение поступать, то поняла, что нужно серьезно готовиться, и пошла на подготовительные курсы в ПСТГУ. Полтора года я занималась рисунком и живописью, затем еще копированием. Это помогло сдать вступительные экзамены, хотя, если говорить честно, поступила я во многом благодаря высоким баллам ЕГЭ.
— Курсы вы посещали в одиннадцатом классе?
— Да, в одиннадцатом и частично еще в десятом.
— Расскажите, как устроен учебный процесс на факультете. Как происходит распределение по мастерским?
— На вступительных экзаменах мастер выбирает себе учеников. Мне повезло: я попала именно в ту мастерскую, в которую хотела. Там уже учились знакомые ребята, которые ходили на подкурсы до меня. В каждой мастерской одновременно занимаются студенты разных курсов, с первого по шестой. И это сделано специально, чтобы происходила передача опыта от старших к младшим.
Набор зависит от количества мест: в какой-то год мастер может не взять никого, в другой — несколько человек. Помимо мастерских у нас есть обычные лекционные занятия, но два полных дня в неделю отведены работе в мастерской. Также проходят академические занятия по рисунку и живописи, хотя часов на них, к сожалению, немного.
— Какие предметы вам запомнились больше всего — любимые или, может быть, самые сложные?
— Мне очень понравилось догматическое богословие, во многом благодаря Светлане Витальевне Никитиной, которая объясняла всё необыкновенно четко и увлекательно. И, конечно, история искусств. В нашем институте она преподается на высоком уровне, я даже задумывалась о поступлении в магистратуру по этому направлению. Это были по-настоящему вдохновляющие дисциплины на протяжении всего обучения. Из преподавателей особенно хочу отметить Виталия Егоровича Сусленкова: он производил совершенно особенное впечатление. И, конечно, Елену Александровну Виноградову. В целом все наши преподаватели истории искусств были сильными.
— Как складывалась ваша профессиональная жизнь после выпуска?
— Поначалу были отдельные заказы от людей, которые знали, что я занимаюсь иконописью, но это происходило редко и эпизодически. Еще до института я участвовала в росписях, однако во время учебы совмещать это стало невозможно: летом у нас проходили практики, и времени просто не оставалось.
А затем меня пригласили в мастерскую «Горница», которая находится здесь, в Черниговском переулке. Ее основала Алёна Александровна Емельянова, выпускница мастерской Екатерины Дмитриевны Шеко, в которой училась и я. Алёна Александровна была моим преподавателем на первом курсе, потом она ушла в декрет, а позже позвала меня работать с учениками — преподавать иконопись в формате дополнительного образования на базе высшего. Я начала преподавать еще в дипломный год, и сейчас у меня уже второй курс учеников.
Параллельно я стала работать над проектами для храмов в Москве и не только. Сейчас, например, мы пишем иконы для Афона. Есть и собственные заказы: когда в моем храме узнали, что я выпустилась и могу работать, стали обращаться прихожане. Люди узнают о тебе и приходят, так это и работает.
— Вы попали в «Горницу» по рекомендации?
— Я не искала работу целенаправленно. Преподаватель знала обо мне, хотя и не слишком близко, ведь мы общались только на первом курсе. Потом туда пригласили девушку, которая училась на курс старше меня, и уже она порекомендовала меня. Так мы все и сработались.
— Помните ли вы свою первую икону?
— Конечно. Первой курсовой работой был образ Иоанна Предтечи с Младенцем Христом в чаше, икона писалась под оклад, то есть силуэты были уже заданы. А второй иконой стал образ Иоанна Богослова.
— Расскажите о вашей дипломной работе.
— Дипломной работой стало Распятие высотой два с половиной метра вместе с подставкой около трех метров с предстоящими Иоанном Богословом и Божией Матерью. Оно было написано для храма Владимирской иконы Божией Матери в селе Никольском, по заказу отца Владимира.
— Вы написали всё это за один учебный год?
— Да. Примерно три месяца уходит на рисунок и тональную проработку — создание полноценного картона. А затем еще около трех месяцев на саму живопись, когда доска уже изготовлена. В итоге весь проект укладывается в учебный год.
— А каким был ваш первый самостоятельный заказ, не учебный?
— Первые иконы я писала еще в институте — образ Иоанна Богослова для московского храма Троицы в Листах на Сухаревской. Туда же потом я писала икону святой Варвары. А мой собственный первый заказ — это была небольшая икона Спаса Нерукотворного, для дочери знакомой, которая хотела сделать ей подарок. Совсем небольшая иконка, но это был мой первый полностью самостоятельный заказ.
— С какими трудностями вы столкнулись в начале пути?
— Трудностей было немало. Главная заключалась в том, что у меня не было за плечами ни художественного училища, ни полноценной художественной школы — только кружок и подготовительные курсы. Для того уровня обучения иконописи, который дает наш университет, необходима серьезная художественная база, и мне ее очень не хватало. Приходилось тратить значительно больше времени на рисунок и живопись. Я дополнительно занималась у замечательного педагога — Дмитрия Валерьевича Репина, который преподает у нас на монументальной кафедре. Именно ему я во многом обязана своим становлением как художника. В его мастерской я дополнительно работала над рисунком и живописью, потому что в учебном расписании на это отводилось слишком мало часов.
Были и организационные сложности, например, с постановкой натуры, что, впрочем, является общей проблемой художественных вузов. Дополнительные занятия в мастерской, где можно было ходить на наброски и портреты, очень выручали.
Первый курс дался мне особенно тяжело. Я пришла после школы, а не после училища и долго не могла привыкнуть к ритму. У первокурсников самое напряженное расписание: богословские предметы начинались рано утром, вечерние лекции по искусству заканчивались поздно, между ними — большие перерывы, и весь день оказывался занят. А после пар еще нужно было рисовать, и снова с утра до вечера.
— А с трудоустройством после выпуска проблем не возникло?
— Слава Богу, нет. Сразу после защиты ко мне подошли представители МНРХУ — Межобластного научно-реставрационного художественного управления, и пригласили к себе. Они приглашали и других ребят тоже. Это известная организация, которая занимается крупными государственными реставрационными проектами: они реставрировали объекты в Кремле, сейчас работают над Спасо-Преображенским собором и Донским монастырем. Сейчас им особенно нужны художники, способные выполнять копии-реконструкции икон, например, для воссоздания исторического облика монастырей, в том числе на Соловках.
Я тогда не пошла к ним, потому что хотела какое-то время поработать на собственных проектах. У меня уже были ученики, и я не хотела это бросать. К тому же мне предлагали пятидневку, а это было бы сложно совмещать с другой деятельностью. Но в будущем я не исключаю сотрудничества с ними.
— Обучают ли вас копированию и реконструкции в университете?
— Да, копирование входит в программу занятий в мастерских, хотя как отдельный предмет у нас оно не выделено, в отличие, например, от Лавры. Честно говоря, этих часов не хватает. Отчасти поэтому меня привлекает возможность поработать в реставрационной организации: там можно глубоко погрузиться в копирование и научное изучение образцов. Это действительно интересно.
— Расскажите о вашей нынешней работе. Как она организована?
— Я работаю как самозанятая. У меня есть ученики, с которыми я провожу занятия, и параллельно я пишу иконы на заказ. Обычный мой день выглядит так: утром я работаю над живописью дома, вечером еду в мастерскую на занятия с учениками. У «Горницы» в Москве две площадки — на одной идет работа над проектами, на другой преподавание. Большую часть времени я провожу дома с заказами, если только не работаю над крупным проектом, который требует присутствия в мастерской.
— Поддерживаете ли вы связь с университетом?
— Да, все выпускники мастерской Екатерины Дмитриевны собираются на ее именины седьмого декабря. Это наша традиция. Очень интересно видеть выпускников всех лет: кто-то уже приходит с детьми, собираются и самые старшие, и совсем молодые. Бывают еще концерты и другие мероприятия в университете, я хотела бы посещать их чаще, но не всегда получается. В целом связь сохраняется прежде всего через мастерскую.
— Ваш график очень насыщенный. Как вам удается самостоятельно организовывать рабочий процесс?
— Меня дисциплинируют сроки заказов. Сейчас, например, у меня дома стоит шесть икон. Я понимаю, что, если хочу уехать в отпуск, нужно заранее что-то завершить и сдать. Без конкретных сроков от заказчиков было бы просто невозможно всё организовать.
— Как заказчики о вас узнают?
— У меня есть канал в Телеграме, но он закрытый, скорее для друзей. Есть группа ВКонтакте, но она не продвигается целенаправленно. По-настоящему работает сарафанное радио. Например, мой папа захотел подарить икону в наш храм и попросил меня написать. Настоятель увидел эту икону и заказал еще две. А потом прихожане стали по очереди заказывать у меня аналойные иконы. Обращаются и знакомые священники. Чаще всего я пишу для храмов, а не для частных лиц.
— Сколько времени обычно занимает работа над одной иконой?
— Зависит от формата. Если работать каждый день, крупную икону можно написать за месяц. В среднем, с учетом преподавания и других обязательств, максимум — две иконы в месяц. Сам процесс довольно длительный: пока делаешь рисунок, пока заказываешь и ждешь изготовления доски. Параллельно обычно ведешь несколько работ одновременно — нужно постоянно быть в тонусе. Например, когда мы писали двух Архангелов для иконостаса, получилось около месяца на обоих, потому что колера замешивались параллельно: это ускоряет процесс.
— Удается ли при таком ритме находить время для отдыха?
— Воскресенье у меня день отдыха, я приняла для себя это правило как обязательное. Хотя в воскресенье есть богослужение, так что отдыхом это можно назвать условно. Но в целом удается делать перерывы — встретиться с друзьями на пару часов, потом вернуться к работе. Утром я пишу живопись, вечером могу сесть за рисунки для будущих икон.
— Многие сейчас говорят о профессиональном выгорании. Знакомо ли вам это чувство?
— Во время учебы выгорания не было, постоянно хотелось совершенствоваться, узнавать новое. И сейчас каждая новая икона — это как новый глоток воздуха: новые задачи, новые идеи. Конечно, бывает, что заказывают совсем не то, что хотелось бы написать, но и в этом есть свой смысл — нужно уметь работать не только с тем, что нравится. Иногда накапливается усталость от не самых интересных заказов, но потом приходит проект, который по-настоящему увлекает, и всё проходит.
— Молитесь ли вы перед тем, как приступить к работе? Знакомитесь ли со святым, чей образ пишете?
— Да, конечно. Перед работой мы молимся, как и перед учебой. Во время письма обычно слушаем песнопения, иногда лекции о святых. Когда получаю заказ на образ конкретного святого, обязательно изучаю его житие, особенности облачения, всё, что можно узнать. Если это новомученик, ищу фотографии. Ведь икона — это в каком-то смысле портрет святого, и нужно хотя бы представлять себе его облик.
Мы молимся и самому святому, чтобы помог написать его образ. И понимаем, что мы кисточки в Божьих руках. Иногда ты не вполне согласен с тем, что получается, тебе кажется, что что-то не так, но, возможно, так и должно быть.
— Насколько строги иконописные каноны? Есть ли место для творчества?
— Канон определяет содержание: мы не можем изображать то, что не отражено в Священном Писании и в учении святых отцов. Но форма — это область, где у художника есть свобода. Конечно, существуют устоявшиеся традиции — цвета мафория, гиматия, хитона Христа, которые обеспечивают узнаваемость образа. Мы не можем от них отступить, иначе святой станет неузнаваемым. Однако формат доски, компоновка, распределение цветовых пятен — всё это требует творческих решений. Так что это и канон, и творчество в рамках канона.
— Есть ли работа, которая для вас особенно дорога?
— Пожалуй, это образ Иоанна Богослова, копия иконы из Хиландара. Я писала ее еще на первом курсе, и она как-то легко далась. Обычно, оглядываясь на ранние работы, видишь ошибки, хочется что-то исправить. А на эту икону я смотрю, и не хочется менять ничего. Возможно, отчасти потому, что это копия.
И, конечно, дипломное Распятие — это была очень серьезная и масштабная работа, потребовавшая решения множества сложных задач. В итоге, кажется, удалось воплотить задуманное. Я пока не видела его в храме и очень хотела бы.
— Первая икона у вас сохранилась?
— Нет, у меня не осталось ни одной собственной иконы. Учебные работы распределяются: их дарят священникам, передают в храмы. Я даже не всегда знаю их дальнейшую судьбу. Знаю только о тех иконах, которые сама передавала в конкретные храмы. Мы не подписываем иконы как свои произведения, это просто не принято. Можем сделать дарственную надпись, если просят, но авторскую подпись — нет.
— Как устроено ценообразование в иконописи?
— Я составила для себя таблицу. Изучала средние цены у коллег, сравнивала с мастерскими Лавры. Официальных прейскурантов в этой области не существует, поэтому ориентировалась на собранную информацию. В таблице стоимость рассчитывается по размерам с наценками за сложность и за разработку, если нужно создать оригинальный картон, это дополнительная работа. Золото рассчитывается по формуле, стоимость доски тоже известна заранее. Если я сомневаюсь в цене, не называю ее сразу, а сначала всё рассчитываю и потом сообщаю заказчику отдельно стоимость работы и стоимость материалов. Пигменты и кисти — это скорее постоянные расходы, которые не выделяются в каждый конкретный заказ.
— Что бы вы назвали неожиданным в своей профессии?
— Пожалуй, ничего драматически неожиданного не было, всё складывалось довольно плавно. Я наблюдала за работой других иконописцев еще во время учебы, видела, как всё устроено. Постепенно я почувствовала, что иконописью невозможно заниматься, если тебе это не нравится. Тебе либо дано и ты к этому тянешься, либо нет. Это как с музыкой: я окончила музыкальную школу, но не чувствовала к ней тяги, а вот в художественный кружок ходила с удовольствием. Иконопись и живопись — это практически вся жизнь. Ты не выходишь с работы и не забываешь о ней. Ты засыпаешь и просыпаешься с мыслями о том, что нужно сделать, какая идея пришла.
— Ваши однокурсники пошли по тому же пути?
— Примерно половина моих знакомых действительно занимаются иконописью. Не у всех сложилось именно с этим направлением. Многие вышли замуж, ушли в декрет, но, что примечательно, всё равно продолжают писать, умудряются совмещать. Некоторые работают в смежных областях: преподают рисунок и живопись, занимаются с детьми. Что касается отчислений, их было немного. Для отчисления неуспеваемость должна была быть действительно серьезной, большинству давали возможность завершить обучение.
— Что бы вы посоветовали нынешним студентам, которые думают о самостоятельной практике?
— Не экономить на копировании, живописи и рисунке. Во время учебы нужно заниматься этим как можно больше, потому что потом такой возможности не будет. Начнутся работа, заказы, и времени на развитие художественного уровня просто не останется. Учебные годы — это единственный период, когда можно полностью посвятить себя совершенствованию мастерства.
— Какие навыки помимо собственно иконописного мастерства оказались важны в работе?
— Терпение. Темперная живопись требует ожидания: нужно дать краске просохнуть, выдержать технологические паузы. Темпера — сложная техника, к ней нужно привыкать, и привыкание занимает немало времени. Еще необходима внутренняя собранность. Иконопись предполагает очень точную графическую работу, и в процессе есть механические этапы, которые не слишком увлекательны для художника, но должны быть выполнены безупречно. У меня, например, есть ученики с художественным образованием, привыкшие к свободному самовыражению, им бывает трудно собраться и методично пройти все этапы. В этом смысле качества, которые воспитывает хорошая академическая дисциплина, здесь очень помогают.
— Кто приходит к вам учиться?
— Самые разные люди. Кто-то начинает с нуля, кто-то приходит с художественной базой или из других иконописных школ. Бывают молодые люди, которые не имеют возможности получить полное шестилетнее образование. Но в основном это взрослые люди, у которых есть большое желание после рабочей пятидневки прийти вечером и заниматься иконописью. Я искренне восхищаюсь ими.
— Можно ли научиться писать иконы без фундаментального художественного образования?
— Мы можем научить технике, объяснить весь процесс создания иконы, показать, какие образцы изучать. Те, кто заканчивает нашу программу, часто продолжают работать под руководством преподавателя — главного основателя «Горницы» Алёны Александровны. Но полная самостоятельность возможна только при наличии художественной базы: академический рисунок и живопись формируют художественное видение, без которого иконописцу трудно самому оценить ошибки в рисунке, тоне или цвете. Без этого фундамента человек может освоить копирование, приобрести определенные навыки, но для самостоятельной работы этого недостаточно. Впрочем, мастерская существует уже много лет, и за это время среди ее выпускников появилось немало действительно талантливых иконописцев — хотя они, как правило, всё равно советуются с преподавателями.
Беседовала Анна Виниченко,
сотрудник Центра содействия трудоустройству ПСТГУ
Сайт ПСТГУ: pstgu.ru