Уникальный путь от «протоверы» к доктору теологии, от современной техники к древним языкам, от инженера к пастырю: представляем интервью с заведующим кафедрой восточно-христианской филологии и Восточных Церквей ПСТГУ, профессором-протоиереем Олегом Давыденковым.
– Отец Олег, пользуясь случаем, поздравляем Вас с юбилеем! Расскажите, пожалуйста, о Вашем детстве и родителях. Каким было Ваше детство? Остались ли у Вас о детстве какие-нибудь яркие воспоминания? Какое влияние родители и окружение оказали на Ваш выбор рода деятельности и профессии?
– Детство было самое обычное, ничем особо не примечательное: учился в школе, занимался спортом... Семья также обычная, совсем не церковная. Из всех родственников только одна бабушка была верующая, периодически ходила в храм, читала молитвы, но на меня никакого влияния не оказывала. В целом семья никак на мой выбор не повлияла.
В то же время какая-то неопределенная вера в то, что Бог существует, у меня была почти всегда, по крайней мере, насколько помню, лет с 11–12 совершенно точно, если не раньше. В старших классах эта «протовера» столкнулась с преподаванием истории, обществоведения и подобных дисциплин, в рамках которых рассматривались основной вопрос философии, материализм, атеизм. Материалистическое мировоззрение меня вообще вгоняло в какую-то жуткую тоску, хотелось разобраться, неужели окружающий мир на самом деле так ужасен, как учили классики марксизма и их предшественники. А поскольку уже к этому времени мне было понятно, что вся советская действительность построена на тотальной лжи, то не было особых сомнений в том, что в самых главных, как сейчас говорят, «предельных» вопросах эта власть просто не может не врать. Лет в 14 я начал читать книги по религии, всё, что удавалось доставать у знакомых, завел знакомства с некоторыми «думающими» людьми.
Когда у меня начало постепенно составляться какое-то целостное представление о христианской вере, о Православии, то появилось чувство, что подсознательно я всегда был христианином, только не мог свою веру четко сформулировать. В 15 лет (в 9 классе) я начал регулярно ходить в храм. Родители, естественно, были этому совсем не рады, и не потому, что они имели что-то против веры или Церкви, а из-за того, что никаких иллюзий относительно свободы совести в СССР не имели и хорошо понимали, к каким проблемам это может привести. Однако милостью Божией всё обошлось.
– Какие оценки были у Вас в школе? Был ли любимый предмет? Можете ли Вы назвать себя дисциплинированным школьником?
– В разных классах было по-разному. В младших классах учился не очень хорошо, с трудом на «4». И вообще не отличался ни прилежанием, ни добрым поведением, создавал и учителям, и администрации школы немало проблем. С возрастом стал учиться лучше, класса с 5-6 в основном на «4» и «5», а в 9-10 классах стал почти отличником, в итоге в аттестате было всего две «4». Дисциплинированным, наверное, меня можно было назвать в том смысле, что я крайне не любил иметь «хвосты», задолженности по учебе и старался этого не допускать, а вот дисциплинированным в смысле соблюдения правил поведения меня трудно было назвать до самого окончания школы. Не скажу, что у меня был любимый предмет. Пожалуй, в 9-10 классах это была литература, что связано было скорее с личностью учителя. Литературу у нас вел очень древний одессит Моисей Израилевич Сапиро. Он имел весьма необычную наружность, нам казалось, что Ладо Гудиашвили писал с него свою знаменитую картину «Выворачивание мозгов». В целом это был препакостный старикашка, но при всём том любовь к русской классической литературе мне и некоторым моим одноклассникам он сумел-таки привить, за что я ему искренне благодарен. В результате уже к концу школы мной был прочитан огромный пласт русской классики, в том числе то, что не имело никакого отношения к школьной программе.
– В 1988 году Вы окончили Московский автомобильно-дорожный институт, а уже через 5 лет преподавали в ПСТБИ. Расскажите, пожалуйста, как произошел Ваш переход от «гидропневмоавтоматики и гидропривода» к богословию.
– После школы я поступил в МАДИ по самому простому принципу: этот институт был ближе всего к дому, 20 минут пешком. Хотя учеба шла довольно легко и я даже окончил вуз с красным дипломом, никакого желания всю жизнь работать по инженерной специальности у меня не было, было четкое понимание, что это не мое.
В институтское время у меня сложилось намерение поступить в семинарию, но по тогдашним правилам выпускники вузов должны были не менее трех лет отработать по так называемому распределению. В 1988 году меня направили в одно крупное московское НПО. Все годы учебы в МАДИ и последующей светской работы я старался систематически заниматься богословским самообразованием и к 1991 году на каком-то уровне освоил, думаю, порядка двух третей семинарского курса. В 1991 году трехлетний обязательный срок работы у меня заканчивался и встал вопрос, как поступить в семинарию, что было непросто, учитывая, что к этому времени я был уже женат и что в 1991 году родился первый ребенок. И летом того года во дворе Николо-Кузнецкого храма (тогда я оказался в этом храме случайно, в основном в то время ходил в храм Воскресения Словущего на улице Неждановой) мне попалось объявление о наборе слушателей на катехизаторские курсы, в том числе и в особую пастырскую группу для имеющих желание стать священниками. И я сразу же подал документы.
– Насколько известно, Вы одновременно и учились в нашем университете, и преподавали. Чья это была инициатива и каковы особенности такого совмещения?
– В 1991 году я поступил на вечерние катехизаторские курсы, вступительные собеседования проходили 19–21 августа, то есть в дни печально известного путча ГКЧП. В марте 1992 года было принято решение преобразовать курсы в Православный Свято-Тихоновский Богословский Институт. С осени 1992 года появилось дневное отделение, количество студентов резко увеличилось, соответственно возник дефицит преподавателей. И тогда к преподаванию привлекли 5–6 студентов II курса вечернего отделения. На 1 курсе семинарские занятия в группе, где я учился, вел отец Владимир Воробьев, и он предложил мне попробовать свои силы в качестве преподавателя, вести 1–2 семинара в неделю по Новому Завету и Литургическому Преданию у первокурсников. А через год осенью на основной работе, где я за 5 лет дорос от инженера до научного сотрудника, неожиданно возникла непростая ситуация, начальство фактически поставило мне ультиматум: или защищаешь диссертацию и становишься старшим научным сотрудником, или ищешь другую работу. Мной это было воспринято как действие Промысла, и в ноябре 1993 года я уволился и перешел работать в ПСТБИ. Утром шел преподавать на дневное отделение на 1 и 2 курс (пар 10 в неделю), а вечером отправлялся уже на свои лекции на 3 курсе, потом и на 4 курсе. Не скажу, что такое совмещение полезно. Поэтому радуюсь за современных студентов, что им не грозят такие послушания.
– Каким был наш университет в те годы? Чем Вы жили, что планировали, о чем мечтали?
– В то время ПСТБИ был мало чем похож на нынешний ПСТГУ, не было денег (зарплаты преподавателей были едва не символическими), не было помещений (занятия проходили в самых разных местах), был страшный дефицит богословской литературы, фактически не было разработанных программ, учебные планы постоянно менялись. Однако общая атмосфера была совершенно удивительная. В то время значительную часть учащихся составляли люди уже не очень молодые, которые давно хотели, но при коммунистах не могли получить духовное образование. Поэтому появившуюся возможность многие рассматривали как чудо, неожиданный дар Божий. Среди студентов было множество интереснейших людей. Со мной, например, в одной группе учились отец Валентин Уляхин, покойный отец Георгий Ореханов, отец Александр Прокопчук, отец Дмитрий Пашков, отец Андрей Спиридонов, В. И. Петрушко. Преподаватели же, среди которых было много известных священников, со своей стороны, были счастливы, что теперь могут делиться своими знаниями и опытом с многими сотнями студентов.
Сейчас уже трудно вспомнить, какие были в те годы планы и мечты, но искреннее желание послужить Церкви было у большинства.
– В то же время – в 1996 году, Вы приняли священный сан. Что повлияло на это решение? Как отнеслась к этому событию Ваша семья?
– Точнее – в 1994 году, в декабре, был рукоположен в диаконы. В 1994 году в качестве эксперимента было разрешено рукоположить несколько преподавателей ПСТБИ (часть из них ещё сами были старшекурсниками) в диаконский сан. Наш ректор отец Владимир предложил в том числе и мне готовить документы к Епархиальному совету, который решал, насколько мы отвечали требованиям, предъявляемым к ставленникам. Поскольку, как уже раньше было сказано, мысли о том, чтобы стать священником, меня посещали давно, я согласился, хотя тогда для меня это было совершенно неожиданно. К тому же из-за какой-то технической накладки мне одному из отобранной группы кандидатов не сообщили вовремя о том, что надо готовить документы, так что мне обо всём стало известно, когда документы надо было уже сдавать. Однако благодаря этому со мной произошло одно событие, уверившее меня, что воля Божия на рукоположение есть.
Что касается моих родственников, то им это было безразлично: если тебе надо, значит, надо. А вот в семье моей супруги это событие было воспринято с радостью, поскольку ее прадед, протоиерей Николай Соколов, потомственный священник, был в 1937 году расстрелян, и родственники, в том числе те, кто помнил отца Николая, были рады, что священство таким неожиданным образом вернулось в их семью.
– Сфера Ваших научных интересов довольно необычна — восточно-христианская письменность, Восточные Церкви, восточные языки. Как Вы к этому пришли? Что Вы открываете в этой области? Как происходит изучение таких языков? Легко ли дается? Много ли студентов к Вам приходит? Что это за люди?
– Скорее, Христианский Восток сам за мной пришел. Это случилось неожиданно, у меня не было никаких планов заниматься Востоком. Вскоре после создания ПСТБИ на филологическом факультете возникло отделение восточно-христианской филологии. Создано оно было группой молодых энтузиастов, увлеченных изучением Христианского Востока и восточных языков.
Однако вскоре выяснилось, что просто преподавать и взять на себя административные труды, связанные с созданием совершенно нового отделения, — две большие разницы. Необходимо было разработать программы, учебный план, что, учитывая концепцию образования на отделении и число изучаемых языков, было непросто. И главное, надо было вписать это новое направление в рамки некоторого учебного стандарта, а оно упорно не хотело вписываться ни в филологический, ни в исторический, ни в востоковедческий, ни в богословский. В конечном счете пришлось добиваться создания новой специализации в рамках филологического стандарта.
В результате очень быстро отделение осталась без заведующего, преподаватели начали увольняться и встал вопрос о сворачивании этого эксперимента. И тогда студенты отделения, а студенты там тогда подобрались совершенно замечательные, пришли ко мне и попросили возглавить отделение. Отказать им мне показалось невозможным. А поскольку оставаться чисто административным лицом не хотелось, то пришлось постепенно заняться историей Христианского Востока, богословием Восточных Церквей, а также и языками.
Изучение различных исторических форм, которые принимает Христианство, в том числе и православное, очень интересно. Христианский же Восток — это целое соцветие многочисленных христианских этноконфессиональных общностей, цивилизационно, конечно, единых, но каждая из них имеет свое характерное лицо. Изучение иных культур, особенно тех, которые, с одной стороны, имеют общие с нами корни, а с другой, всё-таки заметно от нас отличаются, помогает лучше увидеть самих себя. Например, в результате 25 лет занятий Христианским Востоком у меня сложилось твердое убеждение, что мы, то есть Россия, не Восток. Поэтому считаю модные сегодня у нас идеи евразийства, неоордынства, разворота на восток и вообще всяческого насаждения в России азиатчины безусловно вредными и разрушительными.
Изучение восточных языков, на мой взгляд, принципиально не отличается от изучения других языков и вряд ли кому-то может даваться легко. Хотя, конечно, есть люди более способные к языкам, есть менее способные. Много студентов на таком отделении быть не может, поскольку и сама научная область достаточно специфическая, и учиться у нас непросто. Поэтому восточные филологи — это штучный товар.
– Могли бы немного рассказать о Вашей семье? Кто из ее членов также посвящает жизнь просвещению и науке?
– Моя супруга Мария Эмильевна Давыденкова — выпускница филологического факультете МГУ, специалист по древнерусскому и церковнославянскому языкам, много лет преподавала в ПСТГУ. Из детей (3 дочери и 2 сына) никто, к сожалению или к счастью, науке и просвещению себя не посвятил. У старшей дочери, окончившей филфак МГУ, есть некоторый опыт преподавания иностранных языков. Младшая дочь, практикующий врач-хирург, в свободное от операций время пытается заниматься и научной деятельностью.
– Вы являетесь уже маститым протоиереем, кандидатом философских наук, доктором богословия, доктором теологии, доцентом и профессором, у Вас большая семья. Какие планы у Вас на будущее?
– Жизнь меня давно убедила, что планировать жизнь есть дело неблагодарное, по крайней мере, в моем случае. Фактически все важнейшие события в моей жизни – женитьба, учеба в ПСТБИ, преподавание, священство, занятие Христианским Востоком, происходили не по плану или даже вопреки всяким планам. Поэтому планы лучше оставить тем, кто еще только учится, а людям моего возраста полезнее уже думать о душе, чем составлять проекты на будущее. Так что, насколько Господь даст сил, буду стараться продолжать заниматься тем же, что делаю в настоящее время.
Беседовал священник Сергий Заплатников
Сайт ПСТГУ: pstgu.ru