— Ты где была? — спросил я, когда она зашла в прихожую.
Жена скинула туфли. Не глядя на меня. Прошла на кухню, включила чайник. В два часа ночи. Я сидел за столом, смотрел на нее. Ждал.
— На работе задержалась, — бросила она через плечо.
— У тебя работа до девяти. Сейчас два.
— Сереж, ну что ты привязался? Ну задержалась, с подругами посидели. Праздник у Катьки на работе был.
— Катька уволилась месяц назад. Ты забыла?
Она замерла. Стояла спиной ко мне, руки на столе. Я видел, как побелели костяшки.
— Сереж, ну хватит, а? Я устала, я спать хочу.
— Я тоже хочу спать, — сказал я. — Но я не могу, потому что моя жена приходит в два часа ночи, пахнет мужским одеколоном, и у нее чужие трусы в сумке.
Она резко обернулась. Глаза расширились.
— Ты что, в мою сумку залез?!
— Я не залезал, — сказал я. — Она открылась, когда ты скинула ее на пол. И оттуда выпало.
Я кивнул на стул, где лежал красный кружевной кусок ткани. Она посмотрела туда и побелела.
— Это не мое, — сказала она.
— А чье?
— Я... подруга попросила постирать, она у меня оставила.
— Лена, — я встал. — Ты работаешь уборщицей в торговом центре, подруга твоя там же. Какая у нее может быть страсть к красному кружевному белью? Она же ходит в чем попало. У нее пять детей и бывший муж-алкаш.
Она молчала. Смотрела в пол. Чайник закипел и щелкнул. В тишине это прозвучало как выстрел.
— Кто он? — спросил я.
— Никого нет, — прошептала она.
— Лена, я таксист. Я каждый день вижу людей. Я знаю, когда врут. Не делай из меня дурака.
Она подняла на меня глаза. В них были слезы.
— Это Витька, — сказала она.
— Какой Витька?
— С твоей работы. Он тоже таксист. Ну, помнишь, он в прошлом месяце приезжал, ты его просил ключи отдать, когда ты болел.
Я сел обратно на стул. Ничего не чувствовал. Только где-то в груди пустота.
— Витя Смирнов? — переспросил я. — Лысый, в «Ниссане» ездит?
Она кивнула.
— Он же мне должен был, — сказал я. — Две тысячи. Он сказал, что отдаст через неделю. Я ему поверил. Потому что он мой напарник. Он мне в рейсе помогал. Я его за брата считал.
— Сережа, прости...
— За что простить? — я посмотрел на нее. — За то, что ты раздвинула ноги перед тем, кому я доверял? Или за то, что ты два месяца мне врешь?
Она заплакала. Села на табуретку, закрыла лицо руками. Я смотрел на нее и не чувствовал жалости. Только холод.
— Сереж, я не хотела, — всхлипывала она. — Это случайно получилось. Мы пили чай, он начал говорить, что я красивая...
— Ты красивая, — сказал я. — Ты мне нравишься. Я на тебе женился, потому что ты красивая. И в постели у нас было хорошо, пока ты мне не сказала, что голова болит. Ты мне два года говорила, что голова болит. А у него не болит.
— Сереж...
— Молчи, — сказал я тихо. — Встала, собрала вещи и ушла.
Она подняла на меня глаза.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю, — сказал я. — Я говорю, собери вещи и иди к нему. Пусть у него голова не болит.
— Я не хочу к нему!
— А хочешь ко мне?
Я встал, прошел в спальню, достал ее старую сумку. Кинул на пол.
— Собирай. Я помогу.
— Сережа, я прошу тебя, давай поговорим! — она закричала.
— А что говорить? — я остановился в дверях. — Ты мне два года не давала. Я думал, у тебя климакс, я жалел тебя. Я думал, у тебя усталость. А ты просто нашла другого. Ты выбрала его. А теперь ты плачешь и просишь меня? Ты сделала свой выбор. Иди.
Она сидела на полу и плакала. Я пошел на кухню, налил стакан водки. Выпил. Закурил, хотя бросил пять лет назад. Тряслись руки. Я смотрел на свои пальцы и думал: как же так?
— Сереж, прости, — она стояла в дверях. — Он ничего не значит.
— Значит, — сказал я. — Если бы не значил, ты бы не врала мне два месяца. Ты бы сказала: "Сережа, я ошиблась, я с ним переспала, прости, я дура". А ты врала. Ты же умудрялась при мне переписываться с ним. Я видел, как ты улыбаешься телефону. Я думал, ты с Катькой. А ты с ним.
— Я больше не буду, — сказала она.
— Нет, не будешь, — я посмотрел на нее. — Потому что я ухожу.
Я встал, пошел в спальню, достал свой рюкзак. Кинул туда футболки, носки, зубную щетку.
— Ты куда? — она побежала за мной.
— К матери, — сказал я. — Буду жить у нее.
— Ты не можешь! Она в деревне! У нее нет отопления!
— Лучше холодная баня, чем жить с женщиной, которая меня предала, — сказал я. — Хотя нет. Ты не предала. Ты просто сделала свой выбор. И я делаю свой.
Я застегнул рюкзак. Она стояла в дверях, смотрела на меня мокрыми глазами.
— Я к нему не пойду, — сказала она.
— Мне плевать, — ответил я.
Я прошел мимо нее, снял куртку в коридоре. Уже взялся за ручку двери, когда она сказала:
— Ты даже не спросил, когда это началось.
Я остановился.
— Не важно, — сказал я.
— Важно. Три месяца. И мы ни разу не были у него дома. Всегда в машине.
Я обернулся.
— В моей машине?
Она опустила глаза.
— Нет, в его.
Я развернулся и ушел. Хлопнул дверью. Спустился вниз, сел в свою «Шевроле», завел двигатель. На часах половина третьего. Ночь, тихо, пусто. Я поехал просто так. По городу. Через мост. Остановился на берегу, вышел из машины. Стоял, смотрел на воду. Думал о том, как она врала мне, когда я целовал ее в лоб. Как она улыбалась, когда я приносил зарплату. Как она говорила "я люблю тебя", а сама думала о другом.
Я достал телефон, открыл контакты Витьки Смирнова. Нажал "вызов".
— Серега, ты чего в три ночи? — сонный голос на том конце.
— Вить, ты где?
— Дома, сплю. А что?
— Ты спишь, — сказал я. — А моя жена плачет на кухне. Потому что она с тобой трахалась. А теперь она одна, потому что я ушел.
Тишина.
— Серега, ты чего? Я...
— Заткнись, — сказал я. — Ты мне должен две тысячи. Отдашь завтра. И при встрече не попадайся мне на глаза. Иначе я тебя убью. Не посажу, а убью. Ты понял?
Он молчал.
— Ты понял, Витя? — повторил я.
— Да, — сказал он. — Понял.
Я сбросил. Посмотрел на экран. Слезы потекли по лицу. Я не плакал уже лет двадцать. А тут стоял на мосту, смотрел на реку, и плакал, как дурак. В три часа ночи. Один. С рюкзаком за плечами.
Я сел в машину, поехал к матери. Дорога была пустая, фонари мигали желтым. Я включил радио, там играла старая песня, которую мы с Леной слушали на свадьбе. Я переключил. Потом остановился на обочине, закурил еще одну сигарету.
Через час я был у матери. Она вышла на крыльцо, закутанная в старый халат.
— Сынок, что случилось?
— Ничего, мама, — сказал я. — Просто поживу у тебя неделю.
Она смотрела на меня, потом обняла. Я стоял, уткнувшись в плечо матери, и молчал. Пахло старой деревней, печкой, сухой травой. Домашний запах.
— Проходи, — сказала она. — Я чай поставлю.
Я зашел в дом. Маленький, старый, но свой. Пахло хлебом и покоем. Я сел на деревянную лавку, достал телефон. Там было сообщение от Лены: "Сережа, вернись, пожалуйста. Я не могу без тебя. Я все исправлю. Я клянусь".
Я прочитал, усмехнулся. Хотел написать: "Иди на хрен". Но не стал. Просто убрал телефон в карман. Посмотрел на маму, которая ставила чайник на старую печку.
— Мама, я, наверное, разведусь, — сказал я.
Она помолчала. Потом сказала:
— Сынок, ты мужик. Решай сам. Но если решишь — помни, что я всегда за тебя. И чтобы ни случилось, ты мой сын, и я тебя люблю.
Я кивнул. Посмотрел в окно. Там начинало светать. За деревней вставало солнце, розовое, теплое. Я смотрел и чувствовал, как внутри что-то замирает. Больно, пусто, но уже не так страшно.
— Спасибо, мама, — сказал я.
Она улыбнулась, поставила передо мной кружку чая. Я взял, отпил. Обожгло горло, но это было приятно.
Я сидел в доме матери, пил чай и смотрел на рассвет. Думал о том, что мне сорок пять, я таксист, у меня нет ни квартиры, ни денег, ни жены. Только мама в старой деревне и работа в городе. Но зато есть свобода. И есть чувство, что я все сделал правильно.
Конец.