«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 10
– Много лет Ломакин и Размахов жили в одном небольшом рабочем посёлке на окраине Омска, – начал Гришаев. – Дружили с раннего детства, – их квартиры были напротив, так мальчишки и познакомились, в одной песочнице. Со временем стали как родные братья. Вместе в школу ходили, вместе в армию пошли, где служили в ВДВ, вместе демобилизовались. На рыбалку ездили, машины друг другу ремонтировать помогали. Всё у них было хорошо. Никто и представить не мог, что когда-нибудь они окажутся по разные стороны одной истории.
Он ненадолго замолчал, будто заново перебирая в памяти события.
– А потом в их жизни появилась женщина. Алевтина. Познакомились в одной компании. Парни оба на нее запали, но она выбрала Размахова и стала его женой. Ломакину, которому девушка тоже приглянулась, ничего не оставалось, как благословить друга и смириться. Обычно в таких случаях лучший друг потом сам женится, чтобы в одиночестве не тосковать. Но Ломакин этого делать не захотел, остался один.
Вскоре так получилось, что у Размахова, – его, кстати, Григорий зовут, позывной Махина, – возник жилищный вопрос. Они после свадьбы поселились в двушке у её родителей. Сам понимаешь, молодая семья, своего угла нет, постоянно кто-то рядом. Размахов хотел собственное жильё. Но где простому сварщику, который даже хорошо зарабатывает, накопить на первоначальный взнос? Зарплата пусть и нормальная, но цены на жильё – просто космос! Вот и решил заключить контракт и поехать сюда. Рассчитывал заработать, вернуться и купить квартиру.
Гришаев невесело усмехнулся.
– Говорил тогда всем: «Вот повоюю немного, испытаю себя на прочность пару-тройку годов, а потом всё тут закончится, вернусь и заживём по-человечески». Верил, что делает всё ради семьи.
Вклинившись в паузу, Гардемарин спросил:
– Я что-то не пойму, капитан. Ты так говоришь, словно являешься исповедником рядового Ломакина.
Гришаев усмехнулся.
– Нет, что ты. Я до того, как они прибыли в моё подразделение, о существовании обоих даже понятия не имел. Просто однажды разговаривал со своей женой, упомянул кого-то из бойцов. А супруга и говорит: «Ой, а я их обоих знаю». Они жили в соседнем подъезде. Я даже как-то и не думал, что они могут быть знакомы. Правда, она тоже родом из Омска. Ну мало ли там людей живёт. Ну, в общем, всё мне и рассказала, как там дело было.
Военврач кивнул и приготовился слушать дальше.
– Когда Алевтина узнала о желании мужа отправиться сюда, то выступила резко против. Сказала просто: «Я не хочу становиться вдовой». Григорий на неё, понятное дело, обиделся, стал убеждать, что с ним ничего не случится. Он уже не мальчик, а опытный мужик, в ВДВ служил. Но супруга ни в какую и поставила ему ультиматум: «Если уедешь, мы с тобой разведёмся». Он её спросил: «А что насчёт жилья? Нам с тобой столько денег не заработать даже за десять лет. Да и за повышением стоимости жилья всё равно не угнаться». Алевтина же заявила в ответ: «Нам у родителей неплохо живётся. Короче говоря, Григорий не послушал её, подписал контракт и уехал. Алевтина сразу подала на развод.
– Странно. Обычно женщины в такой ситуации крепче держатся за мужа: выплаты и всё такое, – заметил Жигунов.
Гришаев покачал головой.
– А ты дальше послушай. Она ушла не просто так, а к Ломакину.
Денис невольно приподнял брови.
– Вот это поворот.
– Да, ушла к лучшему другу своего мужа. В посёлке потом только об этом и говорили. Одни Ломакина последними словами крыли, другие уверяли, что женщина никому ничего не должна и сама сделала выбор. В общем, история вышла скандальная и очень неприятная. К тому же ты ведь знаешь, народ у нас такой. Если что не знает или недопонял, так придумает и разнесёт, раскрасит пышными красками.
Военврач согласно покивал головой.
– Но дальше случилось ещё интереснее: Ломакин тоже подался «за ленточку». Потому что ему стало стыдно: получается, у друга жену увёл.
– Но она же вроде сама всё решила, разве нет? Она же предупредила мужа, что подаст на развод. Вот и подала, а потом уже как бы свободная женщина, имеет право…
– Я думаю, там не всё так просто… – Гришаев пожал плечами. – Со стороны никогда не поймёшь, кто кого раньше разлюбил, кто кого ждал, а кто нет. Только факт остаётся фактом: ещё до развода Алевтина стала открыто жить с Ломакиным. Но лишь до тех пор, пока и второй её избранник не отправился «за ленточку».
– Вот оно как… Тоже, наверное, не обошлось без скандала. Ну-ну. Дальше?
– Ломакин сам попросился сюда. Уговорил, чтобы его отправили именно в эту часть. Они же вместе с Махиной служили в спецназе ВДВ, командование пошло ему навстречу.
– То есть ты хочешь сказать, что Ломакин, когда ехал сюда, был уверен, что Размахов ничего не знает о нём с Алевтиной?
– Ну да. Или, наверное, надеялся, что удастся всё объяснить по-дружески. А может, просто решил проверить. И если Махина не знает, то ничего ему и не говорить. Оставить гражданские дела там дома, а сюда ничего этого не тащить. Но баба у них оказалась злая. Взяла, позвонила Размахову, и всё рассказала.
– Вот же гадина какая… – вырвалось у Жигунова.
– Согласен, – вздохнул Гришаев. – Ну, понятное дело, вышел меж ними жёсткий конфликт. Подрались даже, пришлось разнимать. Я думал, за стволы начнут хвататься, дуэль устроят.
– Да, такое случается. Был я однажды при подобных обстоятельствах, – Задумчиво заметил Гардемарин. Но в подробности вдаваться не стал. Да Гришаев и не спрашивал.
– Размахов не смог друга простить. Записал его в предатели. А Ломакин считал, что Размахов сам виноват в том, что жена ушла. Знаешь, как это бывает, когда один считает, что другой неправильно ухаживал за красивой и умной? Прямо как в той песне: «Ах, какая женщина, мне б такую». В общем, помирить их не удалось. Они почти не разговаривали, но служба вынуждала их быть вместе. Конечно, будучи в курсе всего, что случилось, я должен был принять какие-то меры, развести их по разным взводам, например. Но подумал, что пройдёт. В конце концов, это Алевтина обоих кинула. Мне жена позже рассказала, как она после отъезда Ломакина нашла себе какого-то местного бизнесмена с кавказским акцентом. К нему и перебралась. Что же до моих бойцов, я верил: они профессионалы и смогут работать дальше. К тому же очень не хотелось разбивать сплочённую группу, которую считал лучшей в своей роте. Вместе они были сильны. Врозь – два сломанных человека. И я думал, что рано или поздно они помирятся. Надеялся на это. А теперь… не знаю.
– Ты отправил их вместе на задание, зная, что между ними конфликт? – спросил Денис.
– Да, – сказал Гришаев. – И это была моя ошибка. Думал, боевая обстановка заставит их забыть о старых обидах. Но, получается, ошибся. И теперь у меня один боец с раздробленной ногой, которая скорее всего не даст ему воевать, и второй… Честно тебе скажу, док. Я не знаю, что с этим делать.
Денис молчал. Он смотрел на Гришаева, и в его голове постепенно складывалась картина, которая начинала обретать всё более чёткие очертания. Отдельные детали, прежде казавшиеся случайными, теперь соединялись между собой. Теперь он понимал, почему Размахов сказал фельдшерам, что Ломакин умер. Это не было похоже ни на ошибку, ни на случайность. Выглядело как осознанное решение. Но Денис не хотел делать поспешных выводов. Как врач, он привык опираться не на догадки, а на факты. Прежде чем обвинять человека в подобном, нужно было убедиться.
– Есть ещё кое-что, – сказал доктор. – Когда забирали Размахова, фельдшеры спросили, что с его товарищем. Он сказал: «Двести». Ему поверили, взяли его и уехали, оставив Ломакина.
Капитан Гришаев посмотрел на хирурга с недоумением. Несколько секунд ничего не говорил, словно не сразу уловил смысл сказанного.
– Что ты хочешь сказать? – спросил наконец с угрозой в голосе. – Ты, док, говори, да не заговаривайся. Среди моих подчинённых крысы не водятся. Эти парни оба из ВДВ. Помнишь их лозунг? Своих не бросаем. И что бы между ними ни было, какая бы баба ни пробежала, не поверю, что Махина мог оставить Лома в таком состоянии. Да ещё наврать про его смерть.
– Я ничего не берусь утверждать, капитан, – спокойно ответил военврач. – Вероятно, Размахов так сказал, потому что Ломакин выглядел соответствующим образом. Когда его привезли, он был весь в крови и в грязи. Форма изорвана на клочья. Из-под ткани бронежилета плиты торчат, а некоторые уже и вывалились. Выглядел он действительно, как «двухсотый». Это объективный факт. А вот что на самом деле там случилось и почему Размахов не предложил фельдшерам осмотреть товарища, – с этим надо разобраться.
Денис произнёс эти слова спокойно, без нажима. Он сознательно избегал обвинительного тона. Пока это была лишь цепочка фактов, которые требовали проверки. Гришаев молчал. Он смотрел на Дениса, и в его глазах было что-то, что можно было принять за неверие. Но Жигунов видел и другое – напряжённую работу мысли. Капитан явно пытался выстроить в уме логическую цепочку.
– Ты думаешь, он сделал это специально? – спросил Гришаев, и в его голосе не было уверенности.
– Я не могу утверждать и делать это бездоказательно не стану, – сказал Денис. – Думаю поговорить с теми фельдшерами, которые забирали Размахова. Нужно узнать, что именно он им сказал. Какими словами. И как они это поняли. Иногда одна неточная фраза меняет смысл всего разговора.
Комроты кивнул и ненадолго прикрыл глаза, затем тяжело поднялся из-за стола. Денис видел, как опустились его плечи, словно груз последних дней стал ещё тяжелее.
– Хорошо, – сказал он. – Мне осталось полтора часа до выхода на задание. Надеюсь, к ночи вернуться. Завтра утром вызывай, всё расскажешь, – теперь капитан говорил другим голосом – спокойным, собранным. Он снова стал командиром, который обязан разобраться в происходящем независимо от собственных чувств.
Денис тоже поднялся. Они коротко простились. Вскоре Жигунов вышел из ординаторской. В коридоре жизнь медбата текла своим чередом. Санитар катил носилки, из перевязочной доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь. Всё выглядело привычным, и только мысли Дениса были заняты совсем другим.
Он направился к Сальникову и объяснил ему ситуацию. Комбат, к его удивлению, не стал задавать лишних вопросов. Выслушал молча, не перебивая, лишь несколько раз коротко кивнул.
– Я знаю этих фельдшеров, – сказал Борщ. – Нормальные мужики. Правильные. Никакой дурости за ними прежде не замечалось. Так что давай. Сейчас созвонюсь с командиром эваковзвода, вызову их сюда. Как только смогут, прибудут.
– Спасибо.
– Если уж разбираться, то до конца, – только и добавил комбат.
Вечером после смены в ординаторской собрались четверо. Военврач Жигунов, его коллега доктор Пороховщиков (Гардемарин решил вести диалог при свидетеле) и двое фельдшеров – те самые, которые забирали Размахова из руин. Они вошли несколько настороженно, явно не понимая, зачем их вызвали. Один был коренастым мужчиной лет сорока пяти с коротко остриженными седыми висками и обветренным лицом человека, давно привыкшего к фронтовой работе. Второй – молодой парень с веснушчатым лицом. Он всё время теребил край рукава, выдавая заметное волнение.
Жигунов жестом предложил им присесть.
– Расскажите, что произошло, когда вы приехали за рядовым Размаховым, – сказал Денис. – Постарайтесь вспомнить всё по порядку. Не торопитесь.
Старший кивнул и начал говорить медленно, стараясь восстановить события. Иногда замолкал на секунду, словно мысленно возвращаясь к тому дню. Голос его звучал ровно, но Денис чувствовал, что фельдшер заметно нервничает, пытаясь ничего не перепутать.
– Мы проверяли руины одного населённого пункта. Нам десантники, которые освободили это место, сказали, что в подвалах могут находиться гражданские. Ходили, смотрели, в какой-то момент увидели двух бойцов. Один подавал признаки жизни, а второй явно был двухсотым. Мы спустились. Он сказал, что его зовут рядовой Размахов. Позывной Махина. Мы сразу обратили внимание на то, что он весь в грязи и крови. Да ещё запах перегара был сильный. Ну, решили, это он таким образом попытался себя обезболить. Погрузили его в тачку. Хотели вернуться за вторым, а Размахов говорит: «Он двести, ему не поможешь».
Фельдшер ненадолго задумался, потом продолжил:
– Тогда я спросил: «Ты уверен?» Боец ответил: «Так точно. Умер незадолго до того, как вы приехали». Сказал это спокойно, без колебаний. Так, что у меня даже мысли не возникло перепроверять его слова. Мы решили, что времени терять нельзя, Тем более начался миномётный обстрел, погрузили Размахова и умчались оттуда. Всё произошло очень быстро.
Он замолчал и посмотрел на своего напарника, который, немного помедлив, добавил:
– Да, мы не стали проверять. Начался обстрел, нам нужно было срочно уезжать. А Размахов уже лежал на носилках. Поверили ему. А что, не надо было?
– Вы, как медработники, должны были проверить, а не полагаться на слова раненого, тем более сами поняли, что он находится в состоянии алкогольного опьянения, – жёстко сказал Жигунов. – На ваше счастье, потом этот раненый пришёл в себя, и его подобрали. П привезли к нам, мы его спасли.
Фельдшеры изумлённо переглянулись. Старший сказал резко:
– Если бы мы знали, что он жив, мы бы его забрали! Конечно, забрали бы! Но Размахов сказал, что он мёртв. И мы поверили. Вы бы тоже поверили, товарищ капитан, если бы тяжелораненый боец сказал вам, что его товарищ только что умер. Тем более под огнём. Мы не могли терять время на долгую проверку. Обстрел был сильный, машина уже попала под несколько близких разрывов, – он развёл руками. – В таких условиях решения принимаются за секунды.
Денис молча кивнул. Он понимал их логику. С медицинской точки зрения фельдшеры действовали так, как им подсказывала обстановка. Но именно это и делало произошедшее ещё тяжелее. Он повернулся к Пороховщикову, мол, ты всё слышал? Тот кивнул и отключил смартфон, на который записывал происходящее. Так, на всякий случай.
– Так. Все свободны, возвращайтесь в эваковзвод. Если понадобитесь, вас вызовут, – сказал Гардемарин коллегам. Те поднялись и быстро ушли, – разговор им явно не понравился. «Наверняка чувствуют свою вину», – подумал Денис. Потом повернулся к Пороховщикову:
– Как ты думаешь, Размахов специально бросил Ломакина умирать?