«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 9
Капитан Гришаев прибыл в медбат через час с небольшим. Денис узнал об этом от Пороховщикова, который заглянул в операционную, где Жигунов заканчивал зашивать очередного раненого с осколочным ранением (сумел подбить дрон, летевший прямо на него, но не успел отпрыгнуть подальше, когда тот рванул), и коротко бросил: «Гришаев приехал. Ждёт тебя в ординаторской».
Денис кивнул, не поднимая головы, закончил работу, отдал указания медсестре, убедился, что состояние пациента стабильно и не вызывает опасений, и только после этого снял перчатки, тщательно вымыл руки и направился в ординаторскую. За последние несколько дней он так привык к этому ритму, что уже почти не замечал усталости, – точно так же, как это было на прежнем месте, в прифронтовом госпитале, который Гардемарин вспоминал с щемящим чувством в душе.
Но как он ни старался не обращать внимания на усталость, она пряталась где-то глубоко внутри и напоминала о себе лишь в редкие моменты отдыха, когда появлялась возможность остановиться хотя бы на несколько минут. Но сегодняшний день был особенным. Военврачу Жигунову предстояло сообщить командиру роты спецназа капитану Гришаеву особенную новость. Денису не улыбалось этим заниматься, и он поручил бы это кому-то другому из среднего медперсонала. Если бы не сделанное открытие.
По дороге Жигунов машинально отметил знакомые детали медбата: доносимый ветерком запах антисептика, смешанный с выхлопом от электрогенератора, приглушённые голоса за дверями палат, быстрые шаги медперсонала. Всё это стало привычным фоном его жизни, почти незаметным, но именно эта привычность сейчас почему-то усиливала ощущение важности предстоящего разговора. Он уже несколько раз мысленно прокручивал первые слова, пытаясь подобрать такие, которые прозвучали бы спокойно и без лишнего драматизма.
Гришаев сидел за столом и ждал. Лицо его было покрыто двухдневной щетиной, глаза чуть покраснели от усталости. Форменный китель был расстёгнут у ворота, под мышками темнели пятна пота, – денёк с утра выдался жаркий, июль настырно вступал в свои права. Когда Денис вошёл, капитан сразу поднялся и протянул руку. Ладонь у него была сухой, твёрдой, с мозолями на пальцах – рука мужчины, привыкшего к оружию и не боящегося тяжёлой работы. Денис пожал её, чувствуя, как напряжены мышцы капитана. Рукопожатие оказалось крепче обычного, будто Гришаев сам того не замечая вкладывал в него накопившееся внутреннее напряжение.
– Гардемарин, – коротко кивнул он. – Что стряслось? У меня через два часа выход на задание, так что давай быстро. Времени в обрез.
Комроты говорил привычно жёстким, деловым тоном, однако внимательно следил за лицом Дениса, словно уже понял, что разговор предстоит не из обычных. Просто так в медбат не вызывают. Гришаев вообще не помнил, чтобы такое у него происходило раньше. Доводилось сюда привозить «трёхсотых», но чтобы просто так ехать…
– Садись, – сказал Денис, закрывая за собой дверь. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Гришаев опустился на стул, и Денис сел напротив. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями, потом посмотрел прямо в глаза капитану. Он знал, что эта новость может стать для капитана ударом, но он не мог её откладывать. Такие вещи нельзя сообщать вскользь или между делом. Слишком многое было связано с человеком, о котором сейчас пойдёт речь.
– К нам доставили твоего бойца, фамилия Ломакин, – сказал врач. – Он жив.
Гришаев замер. Он смотрел на Дениса, и в его глазах было такое выражение, будто он не понял сказанного. Прошло несколько секунд, прежде чем переспросил, и голос его был глухим, тревожным:
– Что? Что значит нашли? Двухсотый?
– Ломакин жив, – повторил Денис. – Он поступил к нам накануне. Три пулевых ранения, тяжёлое состояние, но мы его прооперировали. Третью пулю я достал из тазовой кости. Он будет жить. Правда, ему предстоит долгая реабилитация, и я не уверен, что ВВК позволит ему вернуться в строй.
Несколько мгновений в комнате стояла полная тишина. Было слышно только, как где-то за стеной хлопнула дверь и кто-то быстро прошёл по коридору. Денис не торопил капитана, понимая, что услышанное требует времени.
Гришаев покачал головой. Он молчал долго, переводя взгляд с одного предмета на другой, ни на чём конкретно его не задерживая. Потом провёл ладонью по лицу и медленно выдохнул. Выдох был долгим, как будто офицер пытался вместе с воздухом исторгнуть из себя тяжесть, засевшую где-то в груди. Денис видел, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе. Обычно собранный и уверенный в себе капитан сейчас словно на несколько секунд потерял привычную внутреннюю опору.
– Я думал, он погиб, – сказал Гришаев. – Все наши так думали. Ведь те фельдшеры, которые привезли сюда Размахова, они же… подтвердили. Как же это может быть? – последние слова он произнёс почти шёпотом, больше самому себе, чем Денису. В памяти, очевидно, снова всплывали события тех дней, когда группа практически вся полегла, возвращаясь после успешно выполненного задания.
– Это поразительно, но ему удалось выбраться из того укрытия, где его оставил Размахов. Ломакин прополз буквально метров полста, потом потерял силы, и там его случайно нашли проезжающие мимо десантники.
Гришаев покачал головой. На его лице появилось выражение, которое трудно было описать – что-то среднее между растерянностью и облегчением. Он ещё не улыбался, но напряжение, сковывавшее его с момента прихода в ординаторскую, постепенно отпускало. Капитан потёр небритый подбородок, словно стараясь окончательно убедиться, что услышанное не оказалось ошибкой или чьей-то жестокой шуткой. Несколько секунд сидел молча, переваривая новость, и лишь потом медленно поднял взгляд на Дениса.
– Просто чтобы ты знал, док. Ломакин – это один из лучших моих бойцов, – сказал он после долгой паузы. – Я думал, мы его потеряли. А оказывается, вы его спасли. Просто чудо какое-то, иначе и не скажешь.
Он произнёс это так, словно сам ещё не до конца верил в услышанное. В голосе смешались облегчение, недоверие и осторожная надежда, которую он боялся принять слишком быстро.
– Так точно, жив твой подчинённый, капитан, – подтвердил Денис. – Сейчас его жизни уже ничего не угрожает. Находится в стабильно тяжёлом состоянии.
Гришаев ещё на несколько секунд замолчал, потом спросил, и в голосе его послышалась настороженность:
– Какие у него ранения? Про перспективы вернуться в строй я уже слышал, но это ещё бабушка надвое сказала.
Военврач Жигунов помедлил. Он знал, что этот вопрос неизбежен, но каждый раз, когда говорил кому-то из командиров о состоянии их бойцов, чувствовал себя неловко. Лечить было легче, чем произносить вслух приговоры, которые во многом определяли будущее человека. То самое, что с недавних пор стало принято называть «качеством жизни».
Он невольно переплёл пальцы, подбирая слова так, чтобы не оставить ложной надежды, но и не звучать безжалостно.
– Как я прежде уже сказал, мы извлекли из него три пули, – сказал он. – Одна была в плече, задела подключичную артерию, но мы её восстановили. Вторая в боку, у самого позвоночника – повезло, он не задет. Третья попала в тазовую кость. Но, к счастью, была на излёте, поэтому её удалось относительно легко извлечь. Операция была тяжёлой, но прошла успешно.
Гришаев внимательно слушал, не перебивая. По мере того как Денис перечислял ранения, лицо капитана становилось всё более напряжённым, будто он мысленно представлял каждое из них.
– То есть ты не уверен? – спросил комроты, и облегчение в его голосе после известия о выжившем бойце сменилось тревогой за его перспективы. – Он сможет вернуться? Хотя бы через время? После реабилитации?
Денис медленно покачал головой.
– Я ничего тебе на это, капитан, ответить не могу. Моя задача была – спасти ему жизнь. Дальше многое зависит от его воли и желания вернуться, – ответ прозвучал коротко и окончательно.
В ординаторской снова стало тихо. Гришаев молчал. Денис видел, как играют желваки на его обтянутых кожей скулах и побелели костяшки пальцев, стиснувших край стола. На виске у капитана пульсировала жилка. Он смотрел на Дениса, и в его глазах была та боль, которую военврач уже видел у многих командиров, когда сообщал им, что их лучшие бойцы, вероятнее всего, не смогут вернуться в строй. Для некоторых из них подобные известия были не менее тяжёлыми, чем новость о смерти раненого на операционном столе. Особенно, если речь шла о друзьях, о настоящих братьях по оружию.
– Объясни, – сказал спецназовец. – Умеете вы, врачи, туману нагнать? Сам же сказал, операция прошла нормально.
– Третья пуля застряла в тазовой кости, – спокойно ответил Денис. – Пришлось удалить часть костной ткани, чтобы её достать. Иначе извлечь её было невозможно. Повторюсь, всё будет зависеть от того, насколько хорошо всё зарастёт. Вероятно, у него возникнет хроническая боль, особенно при нагрузке. При худшем развитии событий не сможет долго стоять на ногах и тем более бегать. Скорее всего, останется выраженная хромота. Это конец его боевой работы, – он говорил ровным врачебным тоном, избегая лишних подробностей. Всё, что следовало сказать, уже было сказано.
Капитан медленно опустил взгляд на стол. Его пальцы разжались так же медленно, как до этого сжимались. Некоторое время он сидел неподвижно, тяжело дыша, будто пытался свыкнуться с мыслью, которую разум уже принял, а сердце всё ещё отказывалось признавать.
– Ты знаешь, док, я чувствую себя виноватым из-за того, что случилось с ними. Разумом понимаю, что моей вины в этом нет, и они просто нарвались на противника. Это может случиться здесь с кем угодно: с тобой, со мной. Даже генералам порой достаётся. Но душа не на месте почему-то.
Он невесело усмехнулся.
– Прости, что болтаю это всё. Наверное, старею. Захотелось выговориться.
– Продолжай, – почти потребовал Гардемарин. Прекрасно понимал, хоть и не был по образованию психологом, насколько важно порой человеку просто выговориться. И особенно важно это тем, кто каждый день испытывает сильнейшие психоэмоциональные нагрузки и рискует жизнью.
– Ломакин никогда не подводил. Если он говорил, что сделает, значит, сделает. Таких людей немного. Железный мужик. С целой кучей полезнейших навыков. И стрелок хороший, и подрывник отменный. А ещё честный и преданный. Такого вот парня я почти потерял…
– Ты не мог знать, – сказал Денис. – Никто не мог предвидеть того, что случится.
– Я мог, – внезапно сказал Гришаев. – Знал, что между ними есть напряжение, и они крепко не ладят. Но думал, что профессионалы и несмотря ни на что смогут работать вместе. Получается, я крепко ошибся. И вот к чему это всё привело, – он произнёс последние слова, не пытаясь оправдаться. Скорее констатировал факт, который уже много раз успел прокрутить в голове.
Денис нахмурился. Он чувствовал, что Гришаев говорит о чём-то, что касается не только службы, и что это может быть связано с тем, почему Размахов сказал фельдшерам, что Ломакин «двухсотый», и не нужно с ним возиться.
–Что значит «не ладят»? – удивлённо спросил доктор Жигунов. – О чём вообще речь, капитан? Что не договариваешь?
Гришаев поднял на него глаза. В них была усталость и какая-то внутренняя горечь. Казалось, он колебался, стоит ли вообще начинать этот разговор.
– Это долгая история, – сказал он. – И она касается не только службы. Но и личных взаимоотношений между моими подчинёнными.
– Если не хочешь, можешь не рассказывать, – заметил Гардемарин. – Ну, я тебе как врач советую, выскажись. Полегчает. С таким грузом в душе на задание отправляться слишком опасно. Может прихлопнуть, как тяжёлой крышкой. Сам через такое проходил.
Гришаев снова откинулся на спинку стула. Взгляд его стал отсутствующим, как будто он видел что-то, что находилось далеко отсюда. Денис не торопил его. Он ждал. За окном негромко прогудел двигатель проезжавшей машины, где-то в соседнем помещении звякнули медицинские инструменты, но никто из них не обратил на это внимания. В ординаторскую заглянула медсестра, но, увидев напряжённые лица двух офицеров, тут же ретировалась.