"Новое время", 27 мая 1907 г.
Читая в майские дни о непрерывных убийствах, иногда думаешь: неужели под этим светлым солнцем никогда не было граждан? Неужели не было более благородных людей, чем эти герои бунта, чем бесчисленные их внушители, клятвопреступники в сюртуках, пиджаках и рясах, что соединились с инородческим заговором для погибели своей родины?
Недавно в Крыму найдена белая мраморная плита, которой более 2200 лет. На ней вырезана присяга молодых граждан Херсонеса Таврического. (Акад. В.В.Латышев. «Присяга граждан города Херсонеса Таврического». Севастополь. 1902 г.). Как это ни странно подумать, в пределах теперешней России есть часть священной территории античного мира. Из глубокой древности звучит эллинский голос, укоризненный и предостерегающий, как бы в ответ на гнусные преступления, которыми пятнает себя наша молодёжь.
Вот клятва юношей:
«Клянусь Зевсом, Землёю, Солнцем, Девою, богами и богинями Олимпийскими и героями, кои владеют городом, областью и укреплениями Херсонаситов: я буду пребывать в единомыслии относительно благосостояния и свободы города и сограждан и не предам ни Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной Гавани, ни прочих укреплений, ни остальной области, которою Херсонаситы владеют или владели, ничего никому,—ни Эллину, ни варвару, но буду охранять для народа Херсонаситов. Не нарушу народоправления и желающему предать или нарушить не дозволю и не утаю вместе с ним его намерения, но заявлю дамиургам, правящим в городе. Буду врагом злоумышляющему и предающему или склоняющему к отпадению Херсонас или Керкинитиду или Прекрасную Гавань или укрепления и область Херсонаситов; буду служить дамиургом и членом совета как можно лучше и справедливее для города и граждан, и (существующие законы) народу охраню, и не открою ни Эллину, ни варвару ничего тайного, что может повредить городу; не дам и не приму дара ко вреду города и сограждан; не замыслю никакого несправедливого деяния против кого-либо из граждан не отпавших и никому злоумышляющему не дозволю и не утаю вместе с ним, но заявлю и на суде подам голос по законам. Не вступлю в заговор ни против общины Херсонаситов, ни против кого-либо из сограждан» и пр. и пр.
Вот какую клятву под их прекрасным небом, приносили греческие юноши, вступая в гражданское совершеннолетие. Клятва оканчивается так: «Зевс, Земля, Солнце, Дева и боги Олимпийские, пребывающему мне в этом да будет благо и самому роду моему и моим, а не пребывающему—зло и самому, и роду, и моим. Да не приносит мне плода ни земля, ни море, женщины да не рождают хороших детей» и пр.
Из крайне подробного, полного повторений и подчёркиваний текста присяги вы видите, сколько серьёзной тревоги в неё вложено. Сколько в ней любви к родине, сколько решимости стоять на её страже из рода в род!
У нас, в нашей несчастной России, где слабая власть довела родину до разгрома, до нашествия внутренних врагов, до измены и предательства самого грязного целых классов,—был ли у нас в России когда-нибудь подобный государственный культ хоть в зародыше? Было ли поставлено воспитание молодёжи на началах национальных? Где наши священные легенды, где клятвы юношей, где поэзия патриотизма—в его незабываемых, вечно эллинских формах? О, как глубоко пало русское славянство, как оно глубоко пало! На переломе культур пришёл Еврей и всё-то у нас народное оплевал, всё-то опоганил, и даже следа святыни не осталось в иной душе русской—даже семинарской, даже поповской душе. Чем объяснить это?
Кн. Д. Цертелев в «Спб. Вед.» находит, что я придаю слишком большое значение Евреям в том гнилостном процессе, что охватил Россию. «Разве Евреи,—спрашивает князь,—виноваты в том отсутствии любви к родине, которое бросается в глаза почти во всём так называемом образованном обществе? Разве не это общество и не само правительство чуть не насильно влекло народ в те школы, от одного прикосновения которых любовь к родине испаряется, как нечто ненаучное?» Приводя затем ряд гибельных ошибок правительства, напр., эгалитарную воинскую повинность, Цертелев заключает так: «Не Евреи, или по крайней мере не одни Евреи, давно овладевшие нашей печатью, виноваты в отсутствии у нас государственного смысла. Наша бюрократия систематически подготовляла революцию и продолжает заниматься рассуждениями о равенстве, в то время как кровь начинает уже литься почти во всех концах Империи...»
С этим возражением—если оно возражение—я совершенно согласен. Правда, я гляжу на Евреев как на бич Божий, опаснее Тамерлана, я со страхом повторяю пророчество Достоевского: «Жиды погубят Россию»,—но никогда не считал Евреев единственной причиной наших бед или хотя бы главной причиной. Человек в чахотке погибает не от коховских запятых, которые все мы вдыхаем, а от слабости тканей, от отсутствия их жизненности и самообороны. Я уверен, что Евреи отравляют нас безотчётно, т.е. в их условиях им невозможно вести себя иначе. Русское правительство хорошо знало еврейскую язву, но оно ничего не сделало, чтобы обезвредить её. «После нас хоть потоп»—это никогда у нас не было высказано, но было действительным лозунгом правящего класса.
Ни на что не решались, всё систематически откладывали, неизменно колебались, теряли время, пропуская все сроки, от всего отпихивались и отписывались, пока негодующее небо не бросило наш жребий.
Согласен с кн. Цертелевым, что революцию сделало и продолжает делать само правительство. Вялое, дряблое, потерявшее национальный разум, заражённое дешёвым нигилизмом, кастрированное в отношении вечных заветов своей народности, остывшее в своей религии и чувстве, чести—чего оно стоит, наше бумажное правительство? Не многого, уверяю вас.
Вот почему, во имя спасения народного, я проповедую не только борьбу с Евреями, а и вызов к жизни народных сил, создание новой власти, могучей и грозной, какою должна быть власть в трагические времена. Такая новая, истинная власть, нет сомнения, навела бы у нас порядок. Такая власть заставила бы наконец уважать свободу. Такая власть дала бы от имени растерявшегося народа внушительный отпор хищникам, что грызут и точат и растаскивают по клочкам державу Петра Великого.
Но «сильная власть»—откуда она возьмётся? Её нужно собирать. Нужно собирать стихию, которая выдвинула бы правительство, как мощь народную, и поддержала его. Вот почему я—в мере слабых сил—кричу о национальной партии, о необходимости нам, Русским, и прежде всего Великороссам, соединиться. Пора подумать о будущем, пораскинуть умом: чего же дальше ждать? Неужели ждать в самом деле государственного развала? Неужели так-таки нет никаких средств ну хоть побороться с катастрофой, хоть попытаться задержать её? Есть средство—возможно-широкий союз людей, действительно любящих родину.
Когда я слышу надоевшие вопли:—где наши Минины? Где Пожарские?—я всегда думаю: Минин умер бы с горя, явившись сейчас в Россию. Пожарскому нечего было бы сейчас делать. Против Минина в 1612 году стояла другая гигантская фигура, столь же героическая, как он—это народ русский. Не хитро сказать: «Заложим жён и детей». Гораздо больше величия—принять эти простые слова к сердцу и сделать из них великое дело.
Не Минину только, а благородному народу, его послушавшему, следует воздвигнуть памятник в Москве; его нужно воздвигнуть самоотверженному поколению, у которого любовь к родине и долг перед ней превозмогли измену.
Что было бы, если бы Козьма Минин обратился не к толпе уже взволнованных, потрясённых граждан, а к теперешней растленной толпе в пиджаках и рясах? К толпе, что отступничество считает за подвиг, предательство за геройство?
(...)