Мать вынесла на крыльцо два чемодана и села на верхнюю ступеньку.
– Всё, Матвей. Устала я. Печка дров просит, огород рук просит, а рук у меня уже нет.
Я шёл от ульев с дымарём, он ещё курился воском и палёной травой. Утро стояло тёплое, пчёлы за спиной гудели ровно.
– Куда собралась-то?
– К Люде, в город. Она сколько лет зовёт.
Я поставил дымарь на ступеньку. Спорить было не о чем. Руки у матери и вправду стали не те, я это каждую осень видел, как она всё дольше возится над одной грядкой.
– А дом?
– Дом стоять будет. Соберёмся все вместе, тогда и решим, как делить. На троих, по-честному. Тебе, Вите и Люде.
Она это всю жизнь говорила. Достанет с полки старые карточки, где мы трое сидим на крыльце, мал мала меньше, и повторит: на троих, чтоб никому не обидно.
Собрала она два чемодана, и повёз я её в город. Сорок минут по трассе, и всё. Дом остался за спиной, пустой, с занавесками на окнах.
Я жил через дорогу, на пасеке, и в дом заходил через день. Поливал матушкины цветы на подоконниках, глядел, не течёт ли крыша, паутину из сеней выгонял. Пусто в доме, а тепло держится, будто хозяйка на минутку вышла.
Пасека у меня двадцать ульев. По весне выставишь их из омшаника, откроешь леток, а оттуда тёплым воском в лицо и ударит. Пчела зимовку пережила, значит, и я перезимовал. Так у нас, у пасечников, заведено.
Дом этот я с закрытыми глазами знаю. Половица у порога скрипит, в кухне пахнет печью и сушёной мятой, что мать под потолком развесила. Зайдёшь зимой, а от печки ещё теплом тянет, хоть неделю не топлено.
Позвоню я матери в город, а она первым делом про дом:
– Матвей, форточку в спальне прикрыл? К ночи холодает.
– Прикрыл, мам. Всё как при тебе.
Она хозяйка была до мозга костей, каждую мелочь в доме помнила наизусть.
Люда приезжала по выходным. Ветеринарный фельдшер, вечно в разъездах, то телята, то чья-то корова телится. Позвонит, спросит: как там мамин дом, братик? Стоит, говорю. Стоит наш дом.
А Виктор наведывался реже. Старший у нас, всегда сам по себе. Привезёт матери творогу с рынка, посидит час и обратно в город.
Только стал я замечать: без папки он теперь не приезжает. То справка какая-то, то бланк. Разложит на столе, покажет матери, где расписаться, и она распишется, не глядя.
– Вить, это что за бумага?
– Формальность, Матвей. Счётчики, газовая контора. Не бери в голову.
Я и не брал. Дом на матери записан, всё честь по чести. И невдомёк мне было, что казённой бумагой можно у родной семьи калитку из-под носа увести.
Помню, ещё пацанами он у меня велосипед выменял. Новый на старый, а меня уверил, что старый как раз мне по росту. Через месяц новый на базаре продал. Мать тогда сказала: старший себе на уме, а младший пусть будет проще.
Я и был проще. Пчёлы простоту любят, суеты не терпят. Чуют, когда человек хитрит, и сразу злятся.
А по брату не разберёшь. Пчелу я насквозь вижу, а родного брата, выходит, нет.
К зиме папка у него стала толще. Приедет, разложит бумаги, мать щурится над ними, отложит спицы, распишется и снова за вязание.
И всё чаще он подгадывал так, чтоб я в это время был на пасеке, с дымарём между рамок, а не в доме.
Зачем старшему брату столько казённой бумаги про один деревенский дом, я тогда понять не мог.