— Полиночка, у меня давление двести сорок на сто двадцать! — трубка рыдала голосом свекрови. — Диспетчер велела перемерить и вызвать снова, если не снизится, — а мне помощь нужна сейчас! Бери свой чемоданчик и приезжай, ты же медсестра, ты клятву Гиппократа давала!
Я посмотрела на будильник: половина седьмого утра, суббота. Единственный выходной на этой неделе. Рядом сопел Олег — родного сына мамин звонок не разбудил даже на громкой связи. Будить я его не стала: маме нужна была не забота, а медсестра.
— Гиппократа врачи дают, Раиса Павловна. Медсёстры — Флоренс Найтингейл. И в той клятве ничего нет про субботние вызовы к тонометру. Каптоприл под язык положили?
— Какой каптоприл! Химия твоя мне не поможет! Мне нужен рядом родной человек!
Родной человек — это я. Жена её сына и по совместительству персональная служба спасения Раисы Павловны. Круглосуточно, без праздников, без доплаты за вредность.
Через сорок минут я сидела в её двушке на Гончарова и смотрела на тонометр. Сто тридцать один на восемьдесят четыре, пульс семьдесят два. С такими цифрами не скорую вызывают, а в отряд космонавтов записываются.
— Неправильно меряешь, — свекровь глядела на экран с разочарованием ребёнка, которому вместо велосипеда подарили носки. — В поликлинике у меня всегда выше. Ну, раз уж приехала — там посуда с вечера осталась. И полы в зале протри, у меня спина.
— Спина или давление? Определитесь, я по разным профилям работаю.
— По каким профилям! Семья — это тебе не профили!
О том, что семья — это не профили, не тарифы и не график сменности, я слушала третий год. Ровно с того дня, как Раиса Павловна ушла с работы и обнаружила у себя букет заболеваний, несовместимых с мытьём собственной посуды.
Гипертония у неё действительно была — вторая степень, как у половины страны после шестидесяти. Всё остальное появлялось и исчезало строго по расписанию: сердце прихватывало перед генеральной уборкой, ноги отнимались накануне дачного сезона, а мигрень накрывала ровно в те дни, когда её сын заикался, что неплохо бы маме самой сходить в поликлинику.
— Ну ты же медсестра, — говорил мне Олег виноватым голосом, в котором виноватой почему-то выходила я. — Тебе же несложно. Ты же профессионал.
Профессионал — это звучало гордо. На практике это означало: уколы курсами весной и осенью, капельницы на дому, очереди к кардиологу по моим знакомствам и лекарства за мои деньги — «потом сочтёмся, золотце». Ещё это означало тетрадку учёта, которую я завела по профессиональной привычке: дата, давление, пульс, препарат, доза. Четырнадцать лет в процедурном приучают документировать всё, что вводишь человеку в вену. Тетрадка была уже третья по счёту. Чеки из аптек я складывала в отдельный файлик — не из жадности, а потому что «сочтёмся» тянулось дольше, чем наша ипотека.
Была ещё Элла. Сестра Олега, человек-праздник. Элла наращивала ресницы у себя на дому и появлялась у мамы четыре раза в год: два дня рождения, Новый год и Пасха. Каждый визит сопровождался букетом, тортом и фотосессией «с мамулечкой» в трёх ракурсах. В соцсетях Элла выглядела дочерью года. В моей тетрадке учёта Элла не выглядела никак — её там не было ни разу за три года.
Благодарность — удивительная валюта: охотнее всего её платят тем, кто ничего не сделал.
Осенью запросы Раисы Павловны вышли на новый уровень.
— Полина, мне нужны японские капсулы «Императорское долголетие», — объявила она тоном, каким зачитывают указы. — Восемнадцать тысяч упаковка. Тамара с третьего этажа пьёт — у неё сосуды как у девочки!
— Раиса Павловна, я вам как медработник скажу: за восемнадцать тысяч там рыбий жир и вера в чудо. Рыбий жир в аптеке стоит триста рублей. Вера — бесплатно.
— Вот! — она подняла палец к потолку. — Вот она, зависть бедной медицины к настоящей!
Потом случился ночной вызов. В половине второго телефон взорвался: «Сердце останавливается!» Мы с Олегом примчались на такси. Сердце Раисы Павловны стучало ровно, как метроном у первоклассницы, зато на плите обнаружился остывший чайник и свежая просьба: раз уж приехали — переставить комод, а то «энергетика в спальне тяжёлая».
— Мама, — осторожно сказал Олег, — может, всё-таки в поликлинику, к кардиологу?
— Зачем мне поликлиника, если у меня Полина! — искренне удивилась она.
Я тогда промолчала — но не из терпения, а потому что как раз двигала комод.
А в воскресенье за обедом свекровь подала главное блюдо:
— В ноябре я еду в «Сосновые дали». Полина берёт отпуск и едет со мной. Мне положено сопровождение.
— Мой отпуск был в июле, — заметила я. — Я провела его на вашей даче. С вашей рассадой.
— Значит, возьмёшь за свой счёт! Олежек, скажи ей!
Олег изучал плов в своей тарелке так внимательно, будто искал там ответ на главный вопрос жизни.
— Ну... мам... а может, Элла съездит?
— У Эллочки клиенты! У неё запись на месяц вперёд! Она не может всё бросить!
Я тоже не могла всё бросить, но моё «всё» в этой семье традиционно весило меньше Эллочкиной записи на ресницы.
Развязка началась с пустяка. В следующую субботу Раиса Павловна отправила меня к серванту — для санатория понадобилась копия страхового полиса.
— В нижнем ящике посмотри, там все документы!
Полис лежал в прозрачной папке. А под ним — ещё одна папка, поплотнее. «Договор пожизненного содержания с иждивением» — было напечатано на первом листе. Я не собиралась читать чужие бумаги, честно. Но глаз медсестры устроен как глаз корректора: сам цепляет главное. «Снегирёва Раиса Павловна, именуемая в дальнейшем Получатель ренты... Снегирёва Элла Викторовна, именуемая в дальнейшем Плательщик ренты... передаёт в собственность бесплатно... квартиру по адресу... взамен Плательщик ренты обязуется осуществлять уход, обеспечивать питанием, лекарственными средствами, санаторно-курортным лечением... ежемесячное содержание в размере тридцати двух тысяч рублей».
Дата — март. Нотариус. Печать.
Семь месяцев назад квартира, в которой я мыла полы и ставила капельницы, перешла в собственность Эллы — вместе с обязанностью ухаживать, покупать лекарства и оплачивать содержание. По бумагам всё это обеспечивала Элла. По жизни — я.
На кухне капал кран. Я стояла с папкой в руках и чувствовала странное спокойствие. Так бывает, когда долго не можешь поставить диагноз, а потом приходят анализы — и всё сходится.
— Полина! — донеслось из зала. — Ну что ты там копаешься! И чайник поставь!
— Уже нашла, Раиса Павловна, — ответила я чистую правду. — Всё нашла.
Чайник я поставила. Полис отдала. Папку вернула на место — аккуратно, как учили: после процедуры всё кладём туда, откуда взяли.
А вечером картина дополнилась последним штрихом. Я вышла из ванной и услышала с кухни голос свекрови — она говорила по телефону громко, как все люди, уверенные, что их некому слушать:
— Да что ты, Эллочка, какая сиделка, зачем тебе тратиться! Полина же всё делает! Она медсестра, ей это ничего не стоит, это её работа... Ну и что, что в договоре написано! Договор — это так, бумажка для порядка. Я ж о тебе пекусь, дочка: у Олега своя квартира, ипотека, устроенный он — а жена вон какая ушлая, мало ли что. Ты мне роднее... Тьфу-тьфу, до этого ещё далеко!
Я тихо вернулась в ванную и открыла воду. Постояла над раковиной. Резануло даже не «ушлая» — кем меня только не называли за глаза. Резануло «ей это ничего не стоит». Три года по первому звонку, выходит, ничего не стоили. Я умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало и разложила всё по местам. Значит, так. Квартира — Элле, чтобы не досталась сыну. Уход — мне, потому что бесплатно. Договор — бумажка. А я — техническое обеспечение чужой ренты. Ушлая, но удобная.
В понедельник, набирая физраствор, я рассказала всё Ирине — мы с ней десять лет делим процедурный кабинет и видели вместе столько родственников, что нас трудно удивить.
— Знаешь, что меня цепляет? — Ирина отщёлкнула ампулу. — Не договор даже. А что тебе никто не сказал. Ты для них не человек, Полин. Ты оборудование. Как тонометр, только ещё и готовит.
— Оборудование, — повторила я. И вдруг поняла, что улыбаюсь. — Ир, а ведь у оборудования есть прекрасное свойство. Его можно снять с обслуживания.
Есть в нашей работе святое понятие — передача смены. Уходя, ты передаёшь пациентов сменщице: диагнозы, назначения, особенности. Подписи в журнале. С этой секунды ответственность — её. Моя смена длилась три года. Пора было оформить передачу по всем правилам.
Случай представился через две недели: у Раисы Павловны был день рождения, семьдесят один год. Собрались как положено: мы с Олегом, именинница в свежей укладке и Элла с новыми ресницами такой длины, что при моргании создавался лёгкий сквозняк.
Стол Раиса Павловна накрыла на совесть: оливье, селёдка под шубой, жаркое в горшочках и её коронный «наполеон», который она пекла два дня и о котором напоминала третью неделю. Элла отсняла мамулечку с букетом, выложила в соцсети и подписала: «Самый родной человечек». Олег напротив меня молча уговаривал вторую порцию оливье. За вечер мать обратилась к нему дважды: сперва «Олежек, бледный какой, себя совсем не бережёшь», потом, кивнув на дочь, — «Вот Эллочка вся в делах, а мать помнит». На первое он кивнул, на второе увлечённо занялся селёдкой под шубой. Не слышать то, чего слышать не хочется, Олег умел виртуозно — за десять лет я изучила это наизусть. Раиса Павловна дождалась чая и объявила:
— Ну что, решено окончательно. В ноябре — «Сосновые дали». Полина, ты отпуск оформила?
— Я оформила передачу, — сказала я и достала из сумки папку. Толстую, аккуратную, с файлами.
— Какую ещё передачу?
— Смены. — Я положила папку перед Эллой. — Держи. Тут всё. График приёма лекарств, дозировки выделены маркером. Тетради учёта давления за три года — меряешь дважды в день, записываешь. Контакты кардиолога, терапевта и невролога. Чеки на препараты за два года — пригодятся для бюджета: гипертония обходится тысяч в шесть ежемесячно. С пятнадцатого числа курс уколов, десять дней. Колоть умеешь? Не умеешь — найдёшь процедурную медсестру на дом. Деньги и обязанности у тебя теперь по договору.
Стало так тихо, что было слышно, как тикают часы с кукушкой.
— Полина, ты перегрелась? — Элла усмехнулась, но ресницы тревожно дрогнули.
— Я — нет. А вот ты, похоже, не читала, что подписывала в марте. Договор пожизненного содержания с иждивением. Уход, питание, лекарства, санатории плюс тридцать две тысячи ежемесячно — это твои обязанности. Юридические, нотариально заверенные. За них ты получила мамину квартиру. А исполняла их почему-то я — бесплатно, по-родственному. Так вот: с сегодняшнего дня в этой ренте я не работаю. Смена сдана. Распишись в описи, вот здесь.
— Какой договор?! — Олег переводил взгляд с матери на сестру, как зритель на теннисном матче.
— Обыкновенный, — сказала я. — Мамина квартира с марта принадлежит Элле. Ты просто был не в курсе, что давно уже не наследник.
— Это для дела было! Для сохранности! — Раиса Павловна вскочила и схватилась за сердце. Правой рукой. С правой стороны. — Ох, мне плохо! Давление!
— Двести сорок? — уточнила я. — Тонометр в спальне, тетрадь учёта — в папке у ответственного лица. Элла, окажи маме помощь. Это теперь твоя зона обслуживания.
Элла с размаху хлопнула ладонью по столу — со свежего маникюра отлетел стразик и беззвучно утонул в салате.
— Ты не имеешь права! Ты жена моего брата! Ты член семьи!
— Вот именно, — согласилась я. — Член семьи. А не сторона договора. Стороны договора — вы двое, там всё подробно, нотариус попался добросовестный.
— Мама. — Олег поднялся. Голос у него был новый — я такого не слышала за десять лет ни разу. — Полина три года возила тебя по врачам и покупала тебе лекарства за свои деньги. А ты в это время переписала квартиру на Эллу. Молча. За нашей спиной. И Элла за эту квартиру не купила тебе ни одной таблетки. Я всё правильно понял?
— Олежек, сыночек, ты не так понял...
— Я — так. — Он взял куртку. — Поехали, Полин. У мамы теперь есть официальный обслуживающий персонал. По договору.
Дверь за нами закрылась под причитания в два голоса. В лифте Олег молчал, глядя на кнопки, потом выдавил:
— Прости. Я правда не знал.
— Верю, — ответила я. — Ты в этой схеме тоже был расходным материалом. Просто я — с тетрадкой, а ты — с несостоявшимся наследством.
Щедрость — прекрасное качество, особенно когда спонсором назначают кого-то другого и забывают его предупредить.
Дальше всё развивалось без нашего участия, но с регулярными сводками: Тамара с третьего этажа, мамина главная собеседница у подъезда, считала своим долгом держать нас в курсе.
Первым делом Элла попыталась нанять сиделку за пятнадцать тысяч в месяц. Сиделка продержалась четыре дня и ушла, объяснив, что за такие деньги она согласна на лежачих, но не на Раису Павловну. Вторая не пришла вовсе — видимо, в их профессии слухи разносятся быстрее скорой. Потом Элла лично возила матери гречку в контейнерах и мерила давление как умела. Судя по звонкам, умела она примерно как я — наращивать ресницы.
Звонки начались на третьей неделе.
— Полиночка, — голос свекрови был мёдом с отчётливым привкусом валидола, — она же всё не так делает! Манжету на кофту надевает! Гречку без масла возит! Разве это уход?!
— Это вопросы к плательщику ренты, Раиса Павловна. Все претензии по качеству — стороне договора.
— Да что ты заладила: договор, договор! Бумажка!
— Эта бумажка, между прочим, работает в обе стороны. Гражданский кодекс, статья шестьсот пятая: если Элла существенно нарушает обязанности, вы вправе через суд расторгнуть договор и вернуть квартиру. Причём всё, что она успела на вас потратить, ей не возмещается. Я бы на вашем месте завела тетрадочку: дата, что привезла, чего не привезла. Могу подарить чистую — у меня как раз одна освободилась.
В трубке долго дышали. Потом деловито спросили:
— А к какому юристу записываться?
Записалась она, насколько я знаю, на следующий же день. Элла узнала об этом через два часа и в тот же вечер привезла маме продуктов на неделю вперёд, новый халат и абонемент в соляную пещеру. Впервые за восемь месяцев действия договора. Удивительно, как быстро просыпается дочерняя любовь, когда у неё появляется кадастровая стоимость.
Олег теперь раз в месяц возит матери лекарства сам — по списку, на деньги, которые она заранее отдаёт. Без подвигов и без «сочтёмся». Привёз, выпил чаю, уехал.
А я в прошлую субботу проспала до одиннадцати. Потом были сырники, и я наконец убрала рабочий чемоданчик на антресоли. Тонометр, подумав, оставила в тумбочке.
Мало ли — своё давление проверить.
За чужое я больше не отвечаю. У него теперь есть собственник. По договору.