ЧАСТЬ 2. ЛАБОРАТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ
СЕЗОН 3. Брак, биология и экзистенциальный хоррор
Серия 1. «Анна Каренина»: Социальная мясорубка и ужас страсти
как история об измене обернулась экзистенциальным триллером, почему Вронский — убийца, а главная улика против Анны спрятана в кабинете английского врача
Если бы мы судили об «Анне Карениной» исключительно по голливудским экранизациям и театральным афишам, то решили бы, что это эталонная, пронзительная мелодрама. Весь мир плачет над судьбой прекрасной, затравленной женщины, которая выбрала Любовь, но была растоптана лицемерным светским обществом. Спешу вас разочаровать: Лев Толстой пришел бы в неописуемое бешенство от такой трактовки. Великий яснополянский старец писал не историю любви. Он создавал мрачный, физиологичный и беспощадный экзистенциальный хоррор о том, как слепой биологический инстинкт уничтожает человеческую личность.
Чтобы взломать этот текст, нужно начать с самого начала — с черновиков 1873 года. Когда Толстой только задумывал роман об адюльтере, его героиня носила имя Татьяна (в других вариантах — Нана) Ставрович. И она не была утонченной красавицей. Автор описывал ее как вульгарную, грузную женщину с низким лбом, откровенно некрасивую, но источающую агрессивную, животную сексуальность. Муж же ее, напротив, был кротким, глубоко порядочным и страдающим человеком. Изначальный план Толстого был предельно жесток и дидактичен: он хотел написать памфлет о грязной, похотливой самке, разрушившей святыню брака, чтобы читатель испытал к ней лишь физиологическое отвращение.
И хотя в процессе многолетней каторжной работы Анна обрела аристократический лоск, утонченность и магнетизм, глубинное отношение автора к ней не изменилось ни на йоту. Толстой ненавидел свою героиню. В письмах к критику Николаю Страхову он откровенно стонал: «Моя Анна надоела мне, как горькая редька… Я скучаю с этой женщиной!».
Главный ключ к пониманию романа висит прямо над входом в текст. Это знаменитый эпиграф: «Мне отмщение, и аз воздам» (цитата из Послания к Римлянам). Школьные учителя часто трактуют это так: мол, общество отомстило Анне. Но Толстой, будучи глубоким знатоком Библии, вкладывал сюда абсолютно иной, теологический смысл. Это слова Самого Бога. Не светское общество судит Анну Каренину (свету как раз плевать, там все изменяют, главное — соблюдать приличия, как это делает княгиня Бетси Тверская). Анну судит и приговаривает к смерти Высший нравственный и биологический закон, который она посмела нарушить.
Толстой конструирует роман на жесточайшем противопоставлении двух миров. С одной стороны — Константин Левин (абсолютное альтер эго автора, которому он подарил даже детали собственной биографии, вроде объяснения с Китти с помощью начальных букв, написанных мелом на ломберном столе, и вручения невесте своих грязных холостяцких дневников). Левин — это жизнь, укорененность в земле, правильная патриархальная биология, где секс неразрывно связан с деторождением.
С другой стороны — Анна и Вронский. Их связь — это торжество чистого, разрушительного либидо. И здесь Толстой прячет в текст деталь, которая в XIX веке звучала как абсолютный шок, но которую сегодня упорно не замечают при беглом чтении. Когда Долли приезжает к Анне в имение Вронского Воздвиженское, она с ужасом узнает страшный секрет: Анна больше не будет иметь детей. Она научилась этому у английского доктора. Каренина использует контрацепцию, чтобы сохранить свою фигуру и физическую привлекательность для Вронского!
Для позднего Толстого, считавшего, что единственное оправдание плотской любви — это рождение ребенка, этот факт является окончательным, несмываемым клеймом. Анна отделяет секс от материнства, превращая его в инструмент наслаждения и удержания любовника. В системе координат писателя в этот самый момент она перестает быть матерью, перестает быть женщиной в сакральном смысле и превращается в пустоцвет, в раковую клетку, которая должна быть немедленно уничтожена организмом Вселенной.
И автор начинает методично, садистски ее уничтожать. Роман наполнен пугающими метафорами этого уничтожения. Самая гениальная из них — скачки в Царском Селе. Вронский, ослепленный азартом, совершает неловкое движение и ломает спину своей любимой, прекрасной лошади Фру-Фру. Толстой описывает лошадь почти человеческими, женскими чертами. Это чистый Фрейд за десятилетия до Фрейда: Вронский, сам того не желая, своей грубой мужской силой ломает хребет Анне, обрекая ее на агонию. Любовь здесь — не спасение, а катастрофическое столкновение двух тел, оставляющее после себя только трупы.
К финалу романа Анна — это уже не блистательная светская львица. Под пером Толстого она превращается в клиническую параноичку. Она сидит на морфии, она изводит Вронского патологической ревностью, ее сознание сужается до размеров замочной скважины, в которую она со страхом подглядывает за остывающим к ней любовником. Страсть, не скрепленная долгом, пожирает саму себя.
А затем появляется Он. Поезд. Символ нового, железного, индустриального века, который Толстой панически ненавидел. Металлическая, лязгающая, бездушная махина. Поезд закольцовывает роман: в самом начале под его колесами гибнет обходчик в день знакомства героев, и под эти же колеса, в кровавую грязь, автор безжалостно швыряет свою героиню в финале.
Смерть Анны — это не красивое романтическое самоубийство Джульетты. Толстой описывает его с физиологическим натурализмом: железная масса с хрустом ломает ее тело, рвет плоть, смешивая мазут и кровь. Так великий моралист осуществляет свою показательную литературную казнь. Он уничтожает физическую оболочку женщины, которая поставила свое «Я хочу» выше патриархального «Я должна».
Читать «Анну Каренину» сегодня — значит наблюдать за одним из самых поразительных парадоксов мирового искусства. Толстой конструировал безжалостную социальную мясорубку. Он хотел распять неверную жену в назидание потомкам. Но его гений оказался мощнее его собственной идеологии. Задумав написать грязную преступницу, он нечаянно вдохнул в нее такую невыносимую, кровоточащую, бьющуюся жизненную силу, что она проломила страницы романа, украла симпатии всего человечества и оставила своего создателя-палача бессильно смотреть, как его «грешница» обретает бессмертие.
Наша Лаборатория продолжает вскрывать самые тяжелые тексты. Впереди Серия 2: «Смерть Ивана Ильича: Самый страшный экзистенциальный хоррор в истории литературы». Готовы ли вы заглянуть в черную дыру офисной бессмысленности XIX века, которая пугающе, до дрожи похожа на жизнь современного успешного менеджера?
Следующая серия >>>