Не родись красивой 2 - 72
Сумерки уже сгущались, когда впереди показался первый скрытый пост. Дорогу перегородили поваленные деревья. Машина остановилась. Из густого ельника бесшумно вышла фигура в немецкой каске и серой шинели. Автомат висел на груди. Всё было настолько настоящим, что на мгновение Кондрат напрягся.
— Halt! — резко прозвучала команда.
Кондрат машинально потянулся к пистолету.
Человек сделал ещё несколько шагов. Подошёл совсем близко. И вдруг совершенно спокойно, с отчётливым вятским оканьем, произнёс:
— Документы предъявляем.
Кондрат молча достал пропуск.
Взгляд его ещё долго оставался прикован к этому человеку.
К немецкой каске. К чужой шинели. К сапогам. И к русским глазам, в которых не было ничего немецкого.
Документы проверили быстро. Шлагбаум из брёвен оттащили в сторону. Машина снова тронулась.
Кондрат сидел молча и постепенно начинал понимать настоящий масштаб того, во что ему предстояло войти.
Это была уже не разведка. Не диверсия. Не фронтовая операция. Здесь предстояло построить целый мир. Мир, в котором каждый человек должен был жить чужой жизнью.
Каждый документ — быть ложью. Каждая команда — спектаклем. Каждый костёр — частью тщательно продуманной декорации. И самое страшное заключалось в том, что враг должен был поверить во всё это сам. Добровольно. Без единого сомнения.
Он должен был прийти сюда, принести свои шифры, своих радистов, свои деньги, свои надежды — и даже не догадаться, что с первой минуты оказался пленником искусно созданной правды, сотканной из тысячи маленьких обманов.
Кондрат медленно вдохнул холодный лесной воздух. Перед ним открывалась самая опасная игра за всю войну.
Они прошли к землянке. В ней оказалось довольно чисто и просторно. Ничего лишнего, но в наличии имелось все необходимое. Стол, три стула. За ширмой умывальник, тумбочка и кровать. Даже вешалки висели на гвозде.
- Отдыхайте. Я завтра приду в семь, - проговорил Руднев и быстро вышел.
Кондрат осмотрелся. На столе под полотняной салфеткой стояла тарелка с двумя булками, намазанными маслом и мясным паштетом. В небольшом чайнике обнаружил горячий сладкий чай. Непривычно. С немецкой четкостью и минимализмом.
Он быстро все съел. Уже лежа в кровати, отогнал от себя все мысли и провалился в сон.
Утром ровно в семь явился Руднев. Принес одежду, аккуратно повесил её на стул.
— По легенде вы — гауптман Карл Мирбах, — сказал Руднев, кладя на стол немецкие документы.
Кондрат не взял их сразу. Посмотрел на серую форму, на орла над карманом, на чужие погоны.
— Капитан?
— Достаточно высоко, чтобы вам подчинялись. Достаточно низко, чтобы о вас не спрашивали в Берлине.
Кондрат медленно взял документы.
— Немец из меня пока никакой.
— Нам не немец нужен. Нам нужен человек, которого немцы побоятся лишний раз проверить. Ничего, освоитесь.
Кондрат ничего не ответил.
- Забудьте свое настоящее имя, гауптман Карл Мирбах. Сейчас вы офицер штаба, отвечающий за внутренний порядок и безопасность группы Шимерта. Не командир боевого подразделения. Не разведчик на виду у всех. А именно человек при штабе. Отвечающий за охрану, внутренний порядок и связь между разрозненными подразделениями. Должность эта удобная: она даёт право ходить по лагерю, проверять посты, задавать вопросы и не объяснять лишнего. Немцы не любят таких людей, но слушаются.
Это идеально для вас. Вы можете быть суровым, немногословным, подозрительным — и это не будет выбиваться из роли. Немецкие агенты сочтут, что штабной офицер, обозлённый окружением, не доверяет никому.
Кондрат медленно повернул голову.
— Кто здесь главный?
— На бумаге — Шимерт. По игре — Москва. До вас был я. Теперь внутреннюю безопасность базы держите вы.
— А вы?
— Радиоканал и связь с Центром. Моё дело — чтобы немцы слышали то, что должны. Ваше — чтобы они видели то, во что должны поверить.
На несколько секунд повисла пауза. Руднев давал её, что бы советский офицер осмыслил услышанное. Затем он положил на стул полотняный небольшой мешок.
-Переодевайтесь. Все вещи складывайте сюда.
Кондрат зашел за ширму. Через несколько минут перед Рудневым стоял Карл Мирбах. Из землянки вышли два немецких офицера. Направились в сторону, где начинался лагерь.
Внимание Кондрата привлекли несколько бойцов, стоявших у шлагбаума в немецкой форме. Издали их невозможно было отличить от настоящего патруля.
— Кто старший поста? — спокойно спросил Кондрат.
Из строя вышел молодой боец, подтянутый, с автоматом на груди.
— Я, товарищ ...
Кондрат остановился. Несколько секунд он молча смотрел на солдата, так внимательно, что тот начал заметно бледнеть.
— Ты сейчас в какой форме стоишь? — спросил Кондрат.
Парень растерялся.
— В... немецкой.
— Тогда почему "товарищ"?
Боец окончательно смутился.
— Виноват...
Кондрат медленно подошёл вплотную. Голос его оставался спокойным, почти тихим, но именно это спокойствие действовало страшнее любого крика.
— Запомни. Пока на тебе эта форма, ты обязан думать по-немецки раньше, чем успеешь открыть рот. Настоящий немец услышит слово "товарищ" — и тебе уже не понадобится объяснять свою ошибку. Он просто достанет пистолет. А потом начнёт стрелять по всем остальным.
Парень судорожно сглотнул.
— Понял...
— Нет.
Кондрат резко покачал головой.
— Пока ещё ничего не понял.
Он медленно обвёл рукой лес, скрытые позиции, людей, притаившихся среди елей.
— Здесь ошибка убивает не одного человека. Здесь она убивает всю операцию. Одной фразой ты можешь похоронить этот пост, потом всю базу, а вместе с ней и десятки людей, которых никогда в жизни не видел. Вот о чём тебе надо помнить каждую секунду.
Боец молча опустил голову. Кондрат больше ничего не сказал. Он шёл дальше, внимательно оглядывая всё вокруг. Он уже чувствовал груз ответственности. Он был невыносимо большим и тяжелым. работа началась.
Замаскированные окопы почти невозможно было заметить. Между деревьями были натянуты телефонные провода, аккуратно укрытые мхом и лапником. Землянки выглядели убедительно. Всё было сделано добротно. Почти безупречно.
Его взгляд неожиданно остановился на немецком плаще, висевшем на сучке.
— Чей?
Наступила короткая пауза.
— Мой... — неуверенно ответил один из бойцов.
Кондрат снял плащ, медленно провёл рукой по грубой ткани, потом так же спокойно вывернул воротник. На внутренней стороне белела небольшая фабричная бирка с русскими буквами.
Он молча показал её хозяину.
— Представь, что этот плащ завтра окажется на настоящем немецком офицере. Думаешь, он не заглянет под воротник?
Боец густо покраснел.
— Сегодня же срежь.
— Есть.
— И проверь всё остальное.
Кондрат вернул плащ и пошёл дальше. Руднев догнал его только через несколько шагов.
— Начинаете с мелочей? — спросил он.
Кондрат даже не повернул головы.
— На таких мелочах и проваливаются самые большие операции.
Лес становился всё гуще. Дорога сделала плавный поворот, и они оказались на небольшой поляне.
— Пришли, — тихо сказал Руднев.
Кондрат остановился. Перед ним открывался целый маленький немецкий мир.
Между деревьями находились землянки, замаскированные под немецкие блиндажи. На верёвках сушились серые шинели. Возле кухни несколько человек разговаривали между собой по-немецки. Чуть поодаль виднелись указатели с немецкими надписями, штабные столы, штабеля ящиков с немецкими клеймами. Всё выглядело настолько естественно, что на мгновение Кондрату показалось: он действительно оказался в расположении окружённой немецкой части.
Навстречу им вышел высокий худощавый мужчина в форме немецкого офицера. Он чётко щёлкнул каблуками и произнёс по-немецки приветствие. Руднев так же свободно ответил ему. Они обменялись несколькими короткими фразами. Незнакомец кивнул и исчез между землянками.
— Наш? — тихо спросил Кондрат.
— Наш.
— Хороший немец.
Руднев усмехнулся.
— До войны преподавал немецкий язык в институте.
Они пошли дальше. Вдруг из одной из землянок донёсся громкий немецкий смех. Настоящий, непринуждённый, без малейшей фальши. Кондрат сразу остановился.
— Кто там?
— Пленные.
— Почему смеются?
Руднев внимательно посмотрел на него.
— Потому что на несколько минут забыли, что они пленные.
Кондрат долго смотрел на дверь землянки. Потом негромко сказал:
— Нет... Так нельзя.
Он медленно перевёл взгляд на всю базу, где каждый человек жил чужой жизнью, говорил на чужом языке и носил чужую форму.
— Нужно начинать с памяти.
— Что вы имеете в виду?
Кондрат ещё раз обвёл взглядом лагерь.
— Они должны играть немцев.
Он сделал короткую паузу.
— Но ни на секунду не имеют права забывать, что остаются советскими людьми.
Он замолчал. В этот момент Кондрат особенно ясно понял, насколько страшной была эта работа. Здесь недостаточно было обмануть врага. Нужно было каждый день следить за тем, чтобы свои сами не начали верить в созданную ими ложь. Именно это казалось ему самой опасной частью предстоящей операции.
Кондрат оглядел лагерь.
У костра один “немец” слишком быстро отвёл глаза.
Кондрат заметил. Ещё не знал фамилии, ещё не слышал его голоса, но уже отметил: этот дрогнет.
Продолжение.