«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 8
Рубцова подняла трубку и набрала номер кабинета Соболева.
– Здравия желаю, Дмитрий Михайлович. Как там ваш маленький пациент?
– Доброе утро. В полном порядке. Медсестра Парфёнова его отмыла, мы сделали ему перевязку, ввели витаминный коктейль для общего укрепления организма. Постепенно приходит в себя. Никаких серьёзных патологий анализы не выявили. С точки зрения физиологии совершенно здоровый мальчик. Ну, если не считать нарушения кожных покровов в нескольких местах, вызванных механическими травмами. Только что вот позавтракал, правда, не сам, Вале пришлось его с ложки кормить. Ну ничего. Определённый прогресс имеется.
Гренадёрша немного помолчала. Ей показалось, что Соболев как-то слишком подробно рассказывает о ребёнке. «Тоже, что ли, увлёкся найдёнышем? – неприязненно подумала она, ощутив почему-то укол ревности. – Дети для них, ей-богу, как котята. Или кутята. Стоит в руки взять, как сразу умиляются. Тьфу».
– Так, это всё понятно, Дмитрий Михайлович, но и вы должны осознавать, что несовершеннолетнему здесь делать нечего. Во второй половине дня за ним заедут из ЦРБ, заберут. К этому времени подготовьте выписку, – и положила трубку, не дожидаясь ответа Соболева. Просто не захотела слушать его слова о том, что мальчика надо бы подержать на контроле ещё как минимум несколько дней, пока окончательно в себя придёт. Она уже знала, что заведующий хирургическим отделением это скажет, спорить настроения не было. Да и зачем? Отдала чёткий приказ, – пусть выполняет.
Положив трубку, Соболев замер в ошеломлении.
– Что за ерунда? – произнёс он вслух. – Куда она собралась его отправлять? Его же только вот вчера вечером привезли. Пацан даже в себя ещё толком не пришёл!
– Так она уже хочет его убрать отсюда? – Не меньше мужа удивилась доктор Прошина сидевшая напротив. Они как раз устроили небольшой консилиум по поводу мальчика, хотели пригласить госпитального психолога – Леонида Художникова по прозвищу Гоген, да не успели.
– Представь себе, хочет, – ответил Дмитрий.
– И чем она это мотивирует?
– Да ничем. Просто сказала, что приедут и заберут и всё.
– Дима, ну может быть, она права? Ну, сам посуди, какие у нас тут условия для того, чтобы помочь мальчику в полной мере? То есть физически, конечно, мы его подлечим, накормим и всё такое, но психику-то ему исправлять всё равно нужно. Ты же сам видел, в каком он состоянии к нам прибыл. Почти овощ. К тому же там хорошие специалисты, условия проживания, а у нас? Один Гоген, да и тот больше склонен к психиатрии.
– Слушай, ну, вдруг этот мальчик – аутист, к примеру? В таком случае художнику ими заниматься. Он поможет.
– Стыдно вам, доктор Соболев, – без особого веселья улыбнулась Катерина. – Аутизм – это не психическое заболевание, а нарушение развития, при котором человеку сложно общаться с другими. Он повторяет одни и те же действия и имеет ограниченный круг интересов. Ты фильм «Человек дождя» с Дастином Хофманом смотрел?
– Конечно, смотрел. Хотя да, наверное, ты права. Вряд ли у Гогена есть соответствующая квалификация… Ну, знаешь, я всё-таки не согласен с тем, что ребёнка надо в таком состоянии снова куда-то везти. И у нас найдутся хорошие специалисты, пусть и не с нужным дипломом. Ну ведь ты же, Катя, сама знаешь, наличие корочки ещё не даёт человеку права считаться профессионалом. А у нас есть медсестра Валя Парфенова, которая сейчас занимается мальчишкой. И поверь, она справляется с этой задачей лучше, чем какая-нибудь воспитательница в детском доме. Да всё отделение будет помогать этому несчастному ребёнку восстанавливаться. Ты же с этим согласна?
– Конечно, согласна.
– И, между прочим, у нас есть сердце, в отличие от некоторых.
Соболев подошёл к вешалке у двери, скинул белый халат.
– Ты куда собрался, Дима?
– Пойду поговорю с Гренадёршей.
– Хорошо, иди, только я тебя прошу об одном. Не повторяй ошибки Жигунова. Не надо швыряться предметами в её присутствии. И ругаться с ней тоже не стоит.
– Даже не собирался, – ответил Дмитрий, хотя по его голосу доктору Прошину показалось, что он именно этим и собрался заняться. То есть, не рукоприкладством, конечно, и не бытовым вандализмом. Но внешний вид его показывал, что главный хирург настроен на драку, пусть и только словесную.
Соболев быстрым шагом направился в кабинет начальника госпиталя. Миновал приёмную (помощник Свиридов лишь удивлённо проводил его взглядом, даже не попытавшись остановить, понимая, что это бесполезно), стукнул в дверь, не дожидаясь ответа, и вошёл. Рубцова подняла голову от бумаг.
– Дмитрий Михайлович, вы что-то хотели?
– Хотел, Таисия Петровна, – сказал Соболев, и голос его звучал твёрже, чем обычно. – По поводу мальчика, которого вчера привезли.
– Я уже всё решила, – отрезала Рубцова, складывая руки на столе и сцепляя пальцы в замок. – Сегодня во второй половине дня его заберут и отправят в тыл. В детский дом или интернат. Там есть необходимые специалисты.
– Кто же это его там ждёт, интересно? – спросил Дмитрий, приближаясь к столу. – Кто окажется с ним рядом посреди ночи, когда ему приснится тот самый подвал и те самые взрывы, и мальчишка проснётся в ужасе и холодном поту? Кто будет с ним разговаривать, рассказывая сказки и всякие добрые истории? Кто станет его мыть как родного? И кормить также. А ещё делать перевязки, водить в туалет, переодевать и всё остальное?
Начальник госпиталя, напрягшись всем телом, прищурилась.
– Дмитрий Михайлович, я понимаю, что у вас доброе сердце, но позвольте мне самой решать вопросы организации работы вверенной мне воинской части. У нас здесь не детский дом, а прифронтовой госпиталь. У нас – военные. И если вы помните, у нас есть приказы, инструкции, и мы не можем заниматься чужими проблемами, когда у нас своих…
– Чужими? – перебил Соболев, и в его голосе впервые за долгое время послышались не просто твёрдые, а почти резкие ноты. – Вы сказали «чужими», Таисия Петровна? А вы знаете, что я вчера вечером зашёл к нему в палату? Сидит пацан в форме, которая ему на много размеров велика, и не смотрит никуда. Как статуэтка. Говорю ему: «Привет, я доктор Соболев». Молчит. Спрашиваю: «Это ведь ты тот мальчик, которого вчера привезли из Плакуновки? Да? Как тебя зовут?» Снова ни слова. Я говорю: «Ты, наверное, хочешь есть?» Молчит. А потом я беру его руку, чтобы проверить пульс, и вижу эти шрамы. Звёздочки, Таисия Петровна. Мелкие осколочные. Он лежал на земле, когда накрыло. Он лежал и закрывал руками голову, и эти осколки шли по нему, и он не мог даже пошевелиться, потому что если бы сделал так, то его скорее всего убило бы. Вы понимаете, что он пережил? А вы говорите «чужие проблемы»!
Рубцова, пока слушала, нахмурилась. Она не привыкла, чтобы ей перечили, и уж тем более не желала вести диалог в таком тоне, явно неуважительном по отношении к старшему по должности. Но Соболев не был рядовым хирургом. Он являлся коллегой Гренадёрши, и в некоторых вопросах – вышестоящим по статусу, потому что хотя формально и считался лишь заведующим отделением, нок его мнению прислушивались в штабе не только направления, но и целого округа.
– Дмитрий Михайлович, – сказала Рубцова, стараясь сохранить спокойствие, – я понимаю ваше сочувствие. Но у нас нет условий. У нас нет психолога, который умеет работать с несовершеннолетними. У нас даже детской одежды нет, вы видели, в чём он сейчас ходит? Это не дело.
– А мы создадим условия! – горячо ответил Соболев. – Вы знаете, что я уже вчера предложил Вале заниматься им. На добровольных началах, без дополнительной оплаты. Мы все будем помогать. Я и моя жена Катя – как врачи, Парфёнова – как медсестра, санитарки – как няньки. Мы можем! Мы справимся!
– Это не профессиональный подход, – возразила Рубцова, но в голосе её уже не было прежней уверенности.
– А отправлять его туда, где никто не знает, что с ним делать, – это профессиональный подход? – парировал Соболев. – Таисия Петровна, вы же видели мальчика. Он шоковый, будто из реальности выключенный. Представляете, что ему придётся пережить, если ваше решение будет исполнено? Сначала несколько суток он проведёт в дороге. Затем окажется в учреждении, где ребятня наверняка начнет над ним насмехаться, издеваться. Разве вы не знаете, что дети бывают ужасно жестокими? И вы думаете, хоть какой-нибудь специалист станет персонально им заниматься? Он там просто замкнётся навсегда. Или хуже – перестанет реагировать вообще. Знаете, что с такими делают? Я вам скажу: признаю́т умственно отсталыми и всё. Больше ничего. Оставляют жить, какие есть. Как 18 лет исполнится, отправляют в дома-интернаты для людей с психическими отклонениями, и всё. Он там останется на всю жизнь. До самой смерти. А здесь у нас есть шанс. Пусть маленький, но всё же! Мы постараемся вытащить мальчишку из той бездны, в которой он оказался!
Военврач Соболев перевёл дыхание и посмотрел на Рубцову в упор.
– Это не первый такой случай в нашем госпитале, – добавил он тише, но твёрже. – Ваш предшественник, полковник Романцов так же требовал отправить Ниночку в тыл, – ту самую маленькую девочку, которую мой друг Денис Жигунов спас из-под завалов в селе Перворецкое. Олег Иванович тогда орал на весь госпиталь, что у нас не должны находиться дети, что надо её немедленно отправить в тыл, и всё. И что вышло? Её отправили. А там поместили в лагерь для временного содержания пострадавших. Думаете, кто-нибудь стал бы заниматься её судьбой, если бы не Жигунов?
Рубцова молчала. Она смотрела на Соболева, и в её голове крутилась мысль о том, что он очень смело разговаривает с ней. Слишком громко и уверенно. Это задевало. Но Гренадёрша не могла не учитывать, что Дмитрий – ведущий хирург, чей авторитет здесь практически равен такому же, какой у нее был на прежнем месте службы. К тому же было ещё одно важное обстоятельство. Сегодня утром на него пришёл приказ о присвоении очередного звания – подполковник. Она знала об этом, и это царапнуло самолюбие. Считала, что сама давно засиделась в майорах, но даже на этот счёт не могла высказаться – заслуги Соболева были несомненны.
– Ну хорошо, – сказала Рубцова, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё кипело. – Предположим, мальчишка здесь останется. Помимо врачей, ему же нужен профессиональный психолог. Я не знаю, кто ещё. Возможно, дефектолог, логопед – но у нас таких специалистов нет. Единственный наш психолог работает только со взрослыми. Да и тут больше с уклоном в психиатрию. Вы предлагаете, чтобы я взяла на себя ответственность за ребёнка, с которым никто не знает, как работать?
– Валя Парфёнова им будет заниматься, – твёрдо ответил Соболев, не дав ей договорить. – При содействии всех остальных сотрудников моего отделения, как я вам уже доложил. Она уже вчера его мыла, стригла, укладывала спать. Он реагирует на её голос, я заметил. Медсестра будет с ним разговаривать, кормить и делать всё, что нужно. Если понадобится помощь специалистов, я организую. Свяжусь с тылом, вызову психолога.
Соболев перевёл дыхание, снизил тональность голоса, вспомнив о том, что разговаривает всё-таки с командиром.
– Таисия Петровна, я вас прошу по-человечески. Разрешите оставить мальчишку под мою личную ответственность.
– Вы готовы взять её на себя? – переспросила Рубцова с лёгкой насмешкой. – Вы же не педиатр, Дмитрий Михайлович. Ваш инструмент – скальпель, а не слово. Вы хирург, а не психолог.
– Я готов, – просто ответил Соболев.
Рубцова вздохнула, развела руками, показывая, что сдаётся. Но на самом деле в ней говорила не столько забота о ребёнке, сколько усталость от этого спора. Она не хотела дальше диспутировать с Соболевым. Надоело. К тому же Гренадёрша немного побаивалась, что если начнёт упираться дальше, то Дмитрий напрямую позвонит в штаб и договорится там, чем уронит её авторитет.
– Под вашу личную ответственность, Дмитрий Михайлович, – сказала она, расцепляя пальцы. – И я даю вам ровно месяц на то, чтобы привести мальчика в чувство.
– Есть, товарищ майор, – Соболев развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь.
Рубцова осталась сидеть за столом, глядя ему вслед. Внутри клокотала злость – на себя, на него, на этого мальчишку, из-за которого почти потеряла лицо в глазах подчинённых. Но она была профессионалом, который знал, когда стоит бороться, а когда – отступить, чтобы сохранить ресурсы для более важных баталий.
Соболев вернулся в отделение довольный, но усталый. Он зашёл в палату, где на кушетке всё так же сидел мальчишка, и остановился в дверях. Парфёнова была рядом – она кормила его с ложки, и он послушно открывал рот и глотал кашу, глядя в одну точку. Увидев Соболева, Валя подняла глаза, и он улыбнулся.
– Всё, – сказал он. – Остаётся. Рубцова дала добро.
Медсестра выдохнула, и на её лице появилась улыбка.
– Правда? Надолго
– Пока на месяц, – сказал Соболев, подходя ближе. – А там видно будет.
Он присел на корточки перед мальчишкой, заглянул ему в глаза. Те по-прежнему были пустыми, но что-то в них изменилось – едва заметно, неуловимо, но Соболев, врач с многолетним стажем, умел видеть такие вещи.
– Ну что, маленький, – сказал он тихо. – Ты с нами. Слышишь? Мы теперь твои. И никто тебя никуда не отправит и не обидит. Защитим, не волнуйся. Ты в надёжных руках.
Мальчишка не ответил. Но, кажется, моргнул чуть медленнее, чем обычно. Это было похоже на то, если бы он сказал «да», только молча.
Соболев встал, повернулся к Вале.
– Ты понимаешь, что это большая ответственность? – спросил он серьёзно. – И тебе за это никто платить не будет. Ни доплат, ни надбавок. Всё – на добровольных началах.
– Да, конечно, – ответила Валя, не колеблясь ни секунды. – Дима, я же не за деньги. Ты же знаешь.
– Знаю, – кивнул Соболев, и в его глазах промелькнула тёплая искра. – Просто должен был спросить.
Она улыбнулась, погладила мальчишку по коротенькой щетинке на голове.
– Спасибо тебе, Дима. Если бы не ты, его бы уже увезли. Я даже не знаю… Мне его так жалко.
– Не надо, – перебил он, махнув рукой
– Он заговорит, – сказала Парфёнова с уверенностью, которой в ней было больше, чем она чувствовала на самом деле. – Я сделаю для этого всё возможное.
– Верю, – ответил Соболев. – Ладно, я пошёл, у меня ещё операция через час. Если что – зови.
Он вышел, и Валя осталась одна с мальчишкой. Она посмотрела на него – сидит, смотрит в стену, руки сложены на коленях. Форма велика, всё парусит и болтается при малейшем движении, и в этом он действительно выглядел как Филиппок из той старой картинки – маленький человечек в чужой, взрослой одежде.
– И всё-таки ты Лунтик, – тихо сказала медсестра, ласково улыбнувшись. – Вот прямо взял и с Луны на землю свалился.
Мальчишка моргнул. Ей показалось, или в его взгляде действительно что-то промелькнуло? Валя вздохнула, поднялась и начала собираться.
– Слушай, – сказала она, уже стоя у двери. – Я уже договорилась, сейчас поеду в райцентр. Тебе нужна нормальная одежда. Не можешь же ты ходить в камуфляже с чужого плеча. Я куплю тебе штаны, рубашку, куртку, может быть, ещё какие-нибудь тапки и всё остальное. Ты как, хочешь голубую рубашку? Или зелёную? А может, с машинками?
Мальчишка молчал. Но его глаза чуть-чуть, на крошечную долю, скосились в её сторону. Парфёнова заметила это и улыбнулась.
– Ладно, куплю с машинками, – сказала она. – И носки куплю. И трусы. И, может быть, игрушку. Какую хочешь?
Она ждала ответа, но мальчишка продолжил рассматривать пространство. Валя вздохнула, но не расстроилась. Уже поняла, что это процесс долгий. Недели, месяцы… Но у неё была надежда.