– Галка, ты куда смотришь? Это же Белов. Тот самый.
Зоя произнесла это почти беззвучно, но всё равно оглянулась, будто в фойе районного Дома культуры кто-то мог услышать её через гул голосов, хлопанье дверей и шорох мокрых пальто.
Галина Семёновна уже узнала мужчину.
Он стоял у входа, стряхивал с зонта холодные капли и щурился на таблички, развешанные по стенам. Постарел, конечно. Волосы стали совсем серебряными, плечи будто опустились. Только привычка придерживать левой рукой лацкан пальто осталась прежней.
Когда-то он так же ходил вдоль швейных рядов на фабрике «Иволга». Медленно, не повышая голоса, а женщины всё равно выпрямляли спины и быстрее двигали ткань под лапками машин.
– И что теперь? – спросила Галина.
– Ничего. Я просто сказала. Ты ему номерок выдашь или старую вешалку на голову наденешь?
– У нас вешалки казённые. На всякого не напасёшься.
Зоя хмыкнула и укатила тележку с программками в сторону зрительного зала.
Мужчина подошёл к гардеробу и снял пальто. Оно было добротное, тёмно-серое, но не новое. На рукаве виднелась аккуратная штопка.
– Добрый вечер, – сказал он и протянул пальто.
Галина взяла вещь двумя пальцами, словно она была мокрой не от дождя, а от чего-то другого.
– Номер двадцать восемь.
Он посмотрел на неё внимательнее.
– Простите, мы раньше не встречались?
– Много с кем встречались, Виктор Андреевич. Не всех же помнить.
У него дрогнули брови.
– Галина Соколова?
– Теперь Ковалёва.
– Конечно. Третья бригада. Вы шили мужские куртки.
– Мы много чего шили. Пока было где.
За спиной у Белова уже собирались люди. Кто-то кашлянул, кто-то недовольно переступил с ноги на ногу. Он хотел ещё что-то сказать, но Галина протянула номерок следующей женщине.
В тот вечер в большом зале обсуждали, что делать со старым фабричным корпусом. Здание давно пустовало. Часть окон заколотили, в бывшем раскройном цехе хранили рулоны утеплителя, а на первом этаже один предприниматель устроил склад посуды. Теперь администрация собирала предложения жителей. Кто хотел рынок, кто спортивный зал, кто просил снести всё и сделать стоянку.
Галина на обсуждение не пошла. Её обязанностью были пальто, куртки, зонты и вечные поиски потерянных номерков.
Когда люди потянулись из зала, в гардеробе началась обычная суматоха.
– Девушка, у меня сорок первый.
– Я не девушка, но пальто ваше найду.
– А мой шарф не падал?
– Если бы упал, лежал бы здесь, а не у меня в кармане.
Зоя стояла рядом и едва удерживалась от смеха.
Белов подошёл одним из последних. Галина уже сняла его пальто с крючка и тут заметила на полу тёмный кожаный кошелёк. Он лежал как раз под двадцать восьмым номером. Видимо, выпал из внутреннего кармана. Подкладка там разошлась почти на ладонь.
Галина подняла кошелёк.
Тяжёлый. Внутри наверняка были деньги, карточки и документы. Может, и побольше её месячной зарплаты. На секунду ей вспомнился день, когда на «Иволге» объявили об остановке производства. Тогда женщины сидели у машин и ждали, что директор выйдет к ним. Белов не вышел. Пришёл начальник цеха, серый лицом, и сказал, что следующей смены не будет.
Галина сжала кошелёк в руке.
– Даже не думай, – тихо сказала Зоя.
– О чём?
– Я тебя знаю. Ты сейчас сама с собой споришь.
– Ничего я не спорю.
Белов уже дошёл до дверей.
– Виктор Андреевич, вернитесь.
Он обернулся.
Галина положила кошелёк на стойку.
– Карманы проверять надо. Особенно если швы расползаются.
Он быстро коснулся груди, потом взял кошелёк и открыл. Деньги пересчитывать не стал, только проверил документы.
– Спасибо. Я даже не заметил.
– Это видно.
Из открытого отделения выпал маленький кусочек ткани. Серо-голубая полоска с выцветшими белыми птицами. Галина узнала рисунок сразу. Из такой подкладки на «Иволге» шили первую партию женских плащей. Ткань оказалась неудобной, слишком скользкой, зато красивые птицы запомнились всем.
Белов поднял полоску и спрятал обратно.
– Зачем вы это носите? – спросила Галина.
– Привычка.
– Странная.
– Наверное.
Он аккуратно убрал кошелёк во внешний карман и застегнул его.
– Вы сегодня сделали для меня больше, чем думаете.
– Не придумывайте. Я просто вернула чужое.
Он кивнул и ушёл.
Она вернула кошелёк человеку, который закрыл её фабрику. От одной этой мысли внутри стало кисло, словно она случайно надкусила незрелое яблоко.
Дома Галина поставила чайник, достала из холодильника кастрюлю с тушёной капустой и только тогда заметила, что всё ещё держит в кармане гардеробный номер двадцать восемь.
– Ну и кто тебя так расстроил? – спросила дочь, раскладывая на столе тетради.
Марина преподавала математику в школе и каждый вечер проверяла работы учеников на Галининой кухне. У себя дома ей мешали две кошки, телевизор мужа и сын, который готовился к экзаменам исключительно под музыку.
– Никто.
– Значит, кто-то серьёзный.
– Белова видела.
Ручка в пальцах Марины остановилась.
– Того директора?
– Другого у нас не было.
– И что он?
– Пальто сдал.
– Мама, я не про пальто.
Галина сняла крышку с кастрюли.
– Кошелёк потерял. Я вернула.
Марина несколько секунд смотрела на неё.
– Там хоть много было?
– Я не считала.
– Да я не поэтому. Просто интересно.
– А мне неинтересно.
– Ты правильно сделала.
– Без тебя знаю.
Галина выложила капусту на тарелки резче, чем требовалось. Марина ничего не сказала, только пододвинула к матери хлеб.
– Знаешь, что обидно? – заговорила Галина сама. – Я его увидела и сразу всё вспомнила. Как объявления у проходной читали. Как за расчётом ходили. Как женщины друг у друга деньги на проезд занимали. А он теперь пришёл рассуждать, что с корпусом делать.
– Может, его тоже пригласили.
– Конечно. Он же бывший директор. Человек значительный.
– Ты ведь не знаешь, зачем он пришёл.
– А мне и не надо знать.
Марина вздохнула.
– Ты с фабрики ушла почти двадцать лет назад, а разговариваешь так, будто сегодня последняя смена была.
– Потому что для меня она и была последняя. Я после «Иволги» за хорошую машину не садилась. На рынке молнию в куртку вставить или брюки укоротить не считается.
– Считается, если за это платят.
– Ты не понимаешь.
– Не понимаю. Но вижу, что ты до сих пор злишься. И на него, и на фабрику, и на себя.
Галина подвинула дочери сахарницу.
– Проверяй свои тетради, учительница. Мне завтра рано.
Белов появился в гардеробе перед началом вечернего представления. Пальто держал на руке.
– Я ненадолго.
– Номерок не нужен?
– Мне нужен человек, который может починить карман.
– Через дорогу мастерская.
– Закрыта. Я заходил.
Галина посмотрела на распоротую подкладку.
– Иголки с ниткой у меня на работе нет.
Зоя, протиравшая стойку, тут же поставила перед ней жестяную коробочку.
– Есть.
– Ты зачем её принесла?
– Пуговицы людям пришивать. Не все же такие гордые, как ты.
Белов положил пальто на стойку.
– Я заплачу.
– Тогда точно идите в мастерскую.
– Галина Семёновна, мне не нужен бесплатный ремонт. Мне нужно поговорить с вами без очереди за спиной.
– А мне с вами говорить не о чем.
– О фабрике.
Она замерла.
Зоя взяла тряпку и отошла к дальнему окну, хотя там уже всё блестело.
– Фабрики нет, – сказала Галина. – Поздно о ней разговаривать.
– Здания почти нет. Люди есть.
– Разбросаны кто куда.
– Поэтому я и пришёл.
Он достал из папки несколько фотографий. На первой женщины стояли у длинного раскройного стола. На второй улыбались возле грузовика с готовой продукцией. Галина узнала Тамару с её высоким начёсом, Веру Петровну, бригадира Нину Макаровну и себя. Молодую, худую, с мелом за ухом.
– Откуда это у вас?
– Из фабричного архива. То, что удалось сохранить.
– А что не удалось?
– Многое.
– Очень содержательный ответ.
Белов не отвёл глаз.
– В Доме культуры хотят открыть небольшую выставку о старых предприятиях города. Но я пришёл не только из-за неё. Здесь есть свободная комната рядом с костюмерной. Директор хочет устроить швейную мастерскую. Нужен человек, который знает работу не по картинкам.
Галина рассмеялась.
– Вы опять людей собирать будете? А потом скажете, что денег нет и всем пора расходиться?
– Нет. Я никого не нанимаю.
– Тогда зачем вам это?
– Хочу хоть что-то сделать правильно.
– Поздновато спохватились.
Он помолчал.
– Да. Поздновато.
Такого ответа Галина не ожидала. Она взяла пальто, вывернула карман и стала подбирать нитку. Подкладка была тёмная, подходила серая.
– Рассказывайте, раз пришли.
– Что именно?
– Почему закрыли «Иволгу». Только не надо про трудные времена. У всех они были трудные.
Белов сел на край стула у стены.
– Я принял неверное решение. Мы закупили оборудование под заказ, который должен был загрузить фабрику почти на год. Заказ отменили. Поставщики потребовали оплату, склады были забиты продукцией, которую магазины брали всё хуже. Я надеялся найти другого покупателя и слишком долго не говорил коллективу, насколько всё плохо.
– Вот именно. Мы работали и ничего не знали.
– Это моя вина.
– А потом вы закрыли ворота.
– Да.
– И уехали.
– Не сразу.
– Для нас сразу. Вас никто не видел.
Белов провёл ладонью по колену.
– Я боялся выйти в цех. Не потому, что мне было всё равно. Наоборот. Я не знал, что сказать женщинам, которым обещал сохранить работу. Думал, сначала найду деньги, договорюсь, верну хотя бы одну смену. Не получилось.
– А оборудование куда делось?
– Часть продали, чтобы рассчитаться с людьми и поставщиками. Часть забрали за долги. Несколько машин я выкупил позже. Три до сих пор у меня. Поддерживаю их в рабочем состоянии.
Игла в руках Галины остановилась.
– Зачем?
– Ремонтирую. Иногда кажется, что мотор починить легче, чем человека.
– Красиво говорите.
– Тогда я говорил хуже. Вернее, почти не говорил. За это вы вправе на меня сердиться.
– Не разрешайте мне, я и без разрешения справляюсь.
Она снова принялась за шов. Стежки ложились мелко, ровно, один к одному. Пальцы помнили всё, хотя Галина старалась убедить себя в обратном.
– Готово.
Белов осмотрел карман.
– На фабрике контролёр ставил белую нитку в конце шва.
– Контролёр ставил, если принимал работу.
– Поставите?
– Не заслужили.
Он улыбнулся одними глазами, заплатил ровно столько, сколько попросила бы мастерская через дорогу, и собрался уходить.
– Фотографии пока оставлю, – сказал он. – Заберу после представления.
Вечером Галина долго рассматривала снимки. На обратной стороне одного было написано её рукой «Третья бригада, первая тысяча плащей». Буквы расплылись, но она вспомнила тот день до мелочей. Они тогда принесли из дома пироги, а Нина Макаровна спрятала в шкафу бутылку сладкой газировки, будто это было что-то запрещённое.
– Отдай ему снимки, – сказала Зоя.
– Сам придёт.
– А если не придёт?
– Значит, не очень нужны.
Белов пришёл, но забрать фотографии не успел.
В костюмерной поднялся такой шум, что в гардеробе все повернули головы. Директор Светлана Павловна втащила в фойе три огромных мешка и вытряхнула на диван блестящие юбки, жилеты и белые рубахи.
– Всё пропало, – сказала она. – Завтра генеральная репетиция, а костюмы даже на детей не садятся.
Галина взяла одну рубаху. Рукава были разной длины, ворот перекошен, швы стянуты.
– Кто это шил?
– Не спрашивайте. Пообещали недорого и быстро.
– Быстро получилось.
– Галина Семёновна, можно хоть что-то сделать?
– Сколько комплектов?
– Тридцать два.
– До завтра?
– Хотя бы половину.
Галина посмотрела на Светлану Павловну так, что та сразу перестала суетиться.
– Машины где?
– В подвале две. Одна вроде работает.
– Вроде у вас только занавес открывается. И то если его подтолкнуть.
Из дверей появился Белов.
– У меня есть три машины.
– Вот и пригодились, – сказала Зоя. – А то всё фотографии носите.
Галина хотела отказаться. Её дело было выдавать пальто, а не спасать чужую экономию. Но из костюмерной выглянула девочка лет десяти. На ней болтался красный сарафан, подол лежал на полу, а проймы доходили почти до талии.
– Тётя Галя, это можно уменьшить? Я в нём как колокол.
– Снимай, колокол. И аккуратно, бисер не оборви.
Вскоре в репетиционной стояли пять машин. Три привёз Белов, одну удалось оживить в подвале, ещё одну принесла Зоя от соседки. Галина позвонила Тамаре и Вере Петровне.
– Я никуда не пойду, – заявила Тамара. – У меня давление от одного слова «Иволга».
– Здесь не «Иволга». Здесь дети без костюмов.
– А кто ещё будет?
– Я, Вера, возможно, Нина Макаровна.
– Нина ещё командует?
– Даже по телефону.
– Тогда приду. Кто-то же должен ей возражать.
Вера Петровна явилась с большой коробкой ниток и бутербродами. Нина Макаровна принесла портновский мел, который хранила столько лет, будто ждала именно этого вечера. Женщины сначала говорили громко, перебивали друг друга, проверяли машины, спорили, где распарывать, а где проще подогнуть.
Белов стоял у стены и не вмешивался.
– А вы чего там прячетесь? – спросила Тамара. – Таскайте стулья.
Он молча принёс стулья.
– И лампу сюда, – добавила Вера Петровна. – У нас глаза уже не фабричные.
Когда первая рубаха легла под лапку, Галина почувствовала знакомое движение в пальцах. Левая рука подавала ткань, правая придерживала край. Машина пошла ровно, без рывков. Комната наполнилась шумом моторов, шелестом ткани и голосами.
– Галка, помнишь, как ты карманы на куртках переделывала? – спросила Тамара.
– Потому что вы метки ставили криво.
– Мы ставили нормально. Это стол у вас был косой.
– Стол стоял ровно.
– А жизнь кривая, – сказала Вера Петровна и рассмеялась.
Нина Макаровна постучала мелом по столу.
– Разговоры разговаривайте, а руки не останавливайте.
– Вот, – прошептала Тамара. – Ничего не изменилось.
Сначала Белова будто не замечали. Потом Вера Петровна попросила его настроить натяжение нити. Он сел к машине, снял крышку, что-то подкрутил. Мотор заурчал мягче.
– Всё-таки не зря директором был, – заметила она.
– Директором, может, и зря. Механиком надо было.
Никто не ответил. Только Галина подняла глаза. В его голосе не было ни шутки, ни жалости к себе.
К полуночи на вешалках висели первые готовые комплекты. Светлана Павловна принесла чай, печенье и банку малинового варенья.
– Я не знаю, как вас благодарить.
– Не мешайте, – сказала Нина Макаровна. – Это лучшая благодарность.
Белов разливал чай по стаканчикам. Когда он протянул стакан Галине, она спросила без всякого вступления.
– Почему вы нам тогда ничего не объяснили? Не общими словами. По-человечески.
Он поставил чай рядом с машиной.
– Думал, объяснение прозвучит как оправдание. А потом прошло столько времени, что стало ещё труднее.
– Мы решили, что вы всё продали и хорошо устроились.
– Я продал большую квартиру и переехал в меньшую. Но хорошо не устроился.
– Это вы сейчас зачем сказали?
– Потому что вы спросили. Не для жалости.
Галина провела ладонью по готовому шву.
– У меня Марина тогда школу заканчивала. Хотела учиться на художника по костюмам. Я ей сказала, чтобы даже не думала связываться с тканью. Пусть выбирает надёжную работу.
– Она послушала?
– Стала учителем.
– Жалеет?
– Иногда. А я раньше гордилась, что уберегла её. Теперь не знаю, от чего.
Белов присел на соседний стул.
– Я не прошу меня простить.
– Хорошо. Потому что я пока не собиралась.
– Я прошу посмотреть комнату возле костюмерной. Просто посмотреть.
Галина ничего не ответила.
К утру все тридцать два комплекта были готовы. Женщины вышли на крыльцо, где уже серело небо. Никто не расходился, хотя каждая жаловалась, что ноги гудят и спина не разгибается.
– А хорошо поработали, – сказала Вера Петровна.
– Как раньше, – отозвалась Тамара.
– Не как раньше, – поправила Галина. – Раньше мы знали, что завтра снова в смену.
Нина Макаровна застегнула пальто.
– А кто сказал, что завтра не надо?
На представлении дети вышли в костюмах, которые теперь сидели так, будто их шили по мерке. Девочка в красном сарафане заметила Галину в дверях и незаметно показала большой палец.
После концерта Светлана Павловна отвела женщин в пустую комнату. Там были широкие окна, старый стол, шкаф и стены неприятного зелёного цвета.
– Покрасить можно, – сказала Зоя.
– Света мало, – заметила Вера Петровна.
– Розеток не хватает, – добавил Белов.
– Уже хозяйничаете, – сказала Галина.
Светлана Павловна положила на стол папку.
– Я предлагаю открыть здесь постоянную мастерскую. Костюмы для наших коллективов, ремонт, занятия для подростков. Заказы будем брать только те, которые потянем. Сразу дворцов не обещаю.
– А зарплата? – спросила Тамара.
– Небольшая. На первое время по часам. Всё честно обсудим заранее.
Галина посмотрела на Белова.
– Это вы придумали?
– Идея Светланы Павловны. Я предложил машины и ремонт.
– А руководить кто будет?
Все почему-то повернулись к Галине.
– Нет, – сказала она.
– Почему? – спросила Марина, появившаяся в дверях.
Галина даже вздрогнула.
– Ты откуда?
– Зоя позвонила. Сказала, что мать опять решила за всех, а за себя боится.
– Зоя уволена.
– Я тележку катаю, меня уволить трудно, – отозвалась та из коридора.
Марина вошла в комнату и провела рукой по столу.
– Мам, ты ночью тридцать два костюма переделала. Пришла домой, немного отдохнула и снова сюда. Но утверждаешь, что шить больше не хочешь.
– Одно дело помочь.
– А другое снова поверить, что ты что-то умеешь?
Галина нахмурилась.
– Не разговаривай со мной как с ученицей.
– Тогда не веди себя как ученица, которая знает ответ и боится поднять руку.
Тамара тихо прыснула.
– Хорошая у тебя дочь.
– Учительница, – мрачно сказала Галина.
Она обошла комнату. Подошла к окну, проверила раму, открыла шкаф. Внутри лежали старые театральные шляпы, куски тюля и коробка пуговиц.
Белов поставил на стол небольшой свёрток. В ткани оказалась металлическая табличка с белой птицей и словом «Иволга». Та самая, что когда-то висела у входа в раскройный цех.
– Вы и это сохранили? – спросила Галина.
– Не знал зачем.
– А теперь знаете?
– Теперь решать вам.
Галина провела пальцем по букве. Краска местами облупилась, край был поцарапан. Нельзя было притвориться, что фабрика вернулась. Не вернулись длинные ряды машин, утренние проходные, гудок, обеденный запах котлет из столовой. Но рядом стояли женщины, с которыми она снова работала всю ночь. Стояла дочь, которой она когда-то запретила даже мечтать о ткани. И стоял человек, которого легче было ненавидеть, пока он оставался далёкой фигурой за закрытой дверью.
– Табличку сначала почистить надо, – сказала Галина. – И стены перекрасить. Этот зелёный цвет любого заказчика отпугнёт.
Светлана Павловна улыбнулась.
– Это согласие?
– Это список недостатков.
– У Галины Семёновны одно от другого почти не отличается, – пояснила Зоя.
Работа началась без торжественных речей. Белов отремонтировал машины и поставил дополнительные лампы. Тамара принесла из дома зеркало. Вера Петровна перебрала фурнитуру. Марина нарисовала эскиз вывески, хотя уверяла, что ничего подобного не делала со школы.
Галина руководила так, будто долгого перерыва не было. Она составляла очередь заказов, учила двух старшеклассниц снимать мерки, останавливала Тамару, когда та обещала клиентам невозможные сроки.
– Нельзя говорить «завтра», если будет готово послезавтра.
– А вдруг успеем?
– Тогда человек обрадуется. А если не успеем, обидится. Радость лучше выдавать неожиданно, а сроки называть честно.
Белов приходил не каждый день. Иногда приносил детали для машин, иногда просто сидел у окна и разбирал старые фотографии. Галина уже не гнала его, но и особой ласковости не проявляла.
Однажды он принёс то самое серое пальто.
– Опять карман?
– Нет. Карман держится.
Он вытащил кошелёк и положил на стол.
– Хочу заказать к нему чехол. Этот скользит и всё время норовит выпасть.
– Застёгивать надо.
– Я стараюсь.
Галина открыла ящик с обрезками. Среди фабричных образцов, которые Белов передал для выставки, лежала ещё одна полоска серо-голубой ткани с белыми птицами. От неё оставался небольшой прямоугольник.
– Из этого сделаем, – решила она.
– Жалко резать.
– Ткань для того и существует, чтобы её резали. Иначе это просто пыльная тряпка с воспоминаниями.
Она выкроила чехол, укрепила края и вшила тонкую застёжку. Работала молча. В конце взяла белую нитку и поставила у внутреннего шва маленький контрольный стежок.
Белов заметил.
– Теперь приняли работу?
– Работу приняли. С человеком ещё разбираемся.
– Справедливо.
Он хотел достать деньги, но Галина остановила его.
– За чехол заплатите по квитанции. Здесь всё считается.
– Хорошо.
– А за тот старый карман вы уже заплатили.
– Чем?
Галина посмотрела на ожившую мастерскую. Тамара спорила с ученицей о длине юбки. Вера Петровна выбирала пуговицы. Марина у окна рисовала новый костюм для детского спектакля.
– Тем, что наконец рассказали правду. Поздно, неловко, не всю сразу. Но рассказали.
Он кивнул.
– Значит, мы в расчёте?
– Нет. С прошлым вообще редко получается рассчитаться точно. Но можно хотя бы перестать носить долг в дырявом кармане.
Галина вложила кошелёк в новый чехол и протянула ему.
Табличку «Иволга» они повесили над дверью мастерской. Не как обещание вернуть прежнюю фабрику и не как попытку забыть, чем всё закончилось. Просто как напоминание, что хороший шов держится не потому, что ткань никогда не рвалась. Он держится потому, что кто-то вовремя заметил разрыв, не поленился подобрать нитку и сел за работу.
А вы смогли бы принять правду от человека, которого много лет считали виновником своих бед?