В половину четвертого будильник не понадобился. Проснулся сам — то ли от привычки, то ли от тишины. Июльская тишина перед рассветом — это отдельный звук. Ни ветра, ни птиц, только комар где-то у виска. Термос на кухонном столе, Людмила собрала с вечера. Рядом — два бутерброда в пакете. Она сама еще спит, но бутерброды нарезала вчера, перед тем как лечь. Тридцать пять лет — и каждый раз.
Выхожу. Трава по колено, серая от росы, тяжелая. Темно еще, но восток уже светлеет — не розовым, а таким пепельным, неуверенным. Воздух прохладный, градусов четырнадцать, может, двенадцать. На траве можно писать пальцем — столько воды на каждом стебле.
Михалыч уже стоит на меже. Молча. Коса воткнута в землю рядом, стоит как копье. На нем — старая армейская куртка, сапоги. На голове — кепка, которую я помню лет двадцать.
— Готов?
Это не вопрос. Это сигнал.
Я беру косу, встаю в позицию. Михалыч смотрит. Поправляет мне правую руку — ниже, говорит. Не «ниже» словами, а берет за запястье и сдвигает вниз на черенке. Потом ставит мне ногу — левая чуть вперед, корпус не заваливать. Я чувствую себя как первоклассник. Мне пятьдесят девять лет, и сосед учит меня стоять.
— Пятку веди, — говорит Михалыч.
Пятка — это нижний угол лезвия, тот, что ближе к косцу. Она должна чуть касаться земли, скользить по ней. Если задрал — трава ложится, а не режется. Если вдавил — коса втыкается, стоишь как пень. Золотая середина шириной в палец, и попасть в нее — дело не силы, а ритма.
Михалыч делает первый прокос. Плавно, без рывка. Коса идет полукругом, низко, почти бесшумно — только шорох, и трава ложится ровным валком, как положили рукой. Ни одного дергания. Ни одного лишнего движения. Ширина прокоса — метра полтора. Он делает шаг, снова взмах — шаг, взмах. Ритм, как дыхание. Вдох — замах, выдох — прокос.
Я встаю рядом, в параллель. Начинаю. Первые три взмаха — терпимо. На четвертом лезвие цепляет кочку, коса дергается. Михалыч не оборачивается. Я поправляюсь. Дальше — ровнее. Через десять минут рука вспоминает. Не голова — рука. Тело помнит лучше, чем думаешь, просто ему нужно время на разгон.
К пяти — светло. Солнце еще за деревьями, но небо желтое, теплое. Роса держится. Трава режется со звуком, который ни с чем не спутаешь — такой влажный, чистый хруст. Не звон, не шелест — именно хруст, негромкий. Когда коса правильно наточена и трава мокрая, этот звук — как подтверждение. Все сделано верно.
Между прокосами — тишина. Михалыч не разговаривает на покосе. Это не угрюмость — это уважение к делу. Разговоры — потом, на перекуре, на привале. А пока руки работают — голова молчит. Я когда-то это не понимал. Сейчас понимаю.
В шесть правлю косу. Брусок мокрый, по жалу — пять-шесть раз с каждой стороны. Михалыч правит свою, не глядя, на ощупь. У него это занимает секунд тридцать. У меня — минуту.
К семи дошли до яблонь. Здесь сложнее: между стволами, корни, кочки. Михалыч обходит деревья так, будто они стоят не ближе десяти метров друг от друга. Я — цепляю. Антоновка — ладно, под ней просторно. Мельба — уже теснее. Под Богатырем остановился, обошел аккуратно — дерево после зимних повреждений, жалко задеть лишний раз.
— Триммер давай, — говорит Михалыч. Первые слова за два часа.
Триммер — на столбы, на фундамент, на крапиву у забора. Там, где коса не подлезет. Завожу со второго рывка, и вот оно — разница. После двух часов тишины триммер орет так, что воробьи снимаются с крыши. Вибрация в руках, запах бензина, трава летит клочьями. Это не покос — это уборка. Нужная, но другая.
Коса — это процесс. Триммер — это результат. Коса требует тебя целиком: стойку, ритм, дыхание, внимание к земле. Триммер требует только терпения и бензина. Оба нужны, но когда стоишь с косой на росе в пять утра — ты понимаешь, почему раньше всей деревней выходили в четыре.
Отец рассказывал: в семидесятых на покос вставали человек двенадцать — от нашего края до Кузнецовского оврага. Шли цепочкой, каждый свою полосу. Бабы сзади — ворошили, сушили. К обеду — все, сено в валках. Вечером — перевернуть. Назавтра — в копны. Петрович-старший, мой дед, косил до семидесяти восьми. Последний раз — уже с палочкой дошел до межи, прокосил ряд и пошел обратно. Один ряд. Но пошел.
К девяти роса сходит. Трава на глазах подсыхает, и коса начинает не резать, а тащить. Михалыч втыкает свою в землю — все, хорош. Два часа чистого покоса, час на добивку триммером. Межа — чистая. Под яблонями — чисто. Вдоль забора — ровно. Скошенная трава лежит валками, через день-два подсохнет, и я раскидаю: часть — в курятник на подстилку, часть — под смородину мульчой.
Садимся на скамейку у сарая. Людмила несет квас — домашний, на ржаных сухарях, холодный из погреба. Михалыч пьет, молчит, смотрит на покошенное. Потом говорит:
— Пятку еще поправишь.
Это значит — нормально. По шкале Михалыча — почти похвала.
Спина ноет, ладони горят, футболка мокрая от плеч до пояса. Но межа чистая, и запах скошенной травы стоит такой, что никакой одеколон рядом не стоял. Это запах работы, которая имеет смысл. Не в философском смысле, а в буквальном — трава скошена, курятник будет с подстилкой, кусты — с мульчой.
Следующий покос — через три недели. Михалыч кивнул — придет.