Глава 1
Каждую ночь Николай Васильевич возвращался в один и тот же бой. Но сны менялись, добавляя детали, которых он не помнил. Или не хотел помнить. История о том, как правда догоняет даже спустя десятилетия.
***
Николай Васильевич проснулся в четыре двенадцать. Не по будильнику. Будильник он не заводил уже лет пятнадцать, с тех пор как Зои не стало и некуда стало торопиться. Просыпался сам, точно, будто внутри работал какой-то механизм, не подвластный ни возрасту, ни усталости.
Он сел на краю кровати, упёрся ладонями в колени. Левое колено привычно ныло, правое молчало. Пальцы были холодные и влажные.
На кухне зашумел чайник. Николай Васильевич всегда ставил его первым делом, ещё до того, как умоется. Привычка. Армейская, неистребимая. Сначала кипяток, потом всё остальное.
За окном светлело. Апрель в этом году выдался ранний, тёплый. Во дворе уже зеленела трава, и воробьи устроили базар на карнизе. Николай Васильевич смотрел на них, прихлёбывая чай, и старался не думать о том, что видел ночью.
Не получалось.
Первый сон
Сны начались в марте. Точнее, в ночь на девятое марта, он запомнил, потому что накануне ходил к Зое, носил две гвоздики. Красные. Она любила красные.
В ту ночь ему приснился бой. Не абстрактный, не из фильмов. Конкретный. Двадцать третье августа тысяча девятьсот девяносто шестого года. Грозный. Второй штурм.
Николай Васильевич воевал в первую чеченскую. Ему тогда было двадцать шесть, он был старшим сержантом, командовал отделением. Восемь человек. Фамилии он помнил все до единой: Лёшка Панкратов, Витька Седых, Ринат Галимов, Женька Дорохин, Стас Кривенко, Толик Бабушкин и Саня Лыков. Восемь, считая его самого.
Из восьмерых вернулись пятеро.
Сон был простой. Улица, заваленная битым кирпичом. Дым. Запах горелой резины и чего-то сладковатого, тошнотворного. Стрельба где-то справа, за пятиэтажкой с выбитыми окнами. Они бежали вдоль стены, пригибаясь. Лёшка Панкратов впереди, Николай замыкающим.
И всё. Он проснулся.
Ничего особенного, подумал тогда. Старикам снится война, это нормально. Ему пятьдесят шесть лет, колени болят, давление скачет, а голова помнит то, что тело давно забыло. Бывает.
Но на следующую ночь сон повторился. Та же улица. Тот же дым. Те же лица.
Только появилась новая деталь.
Деталь, которой не было
Во втором сне Николай Васильевич заметил окно на третьем этаже разрушенного дома. В первом сне окна не было. Точнее, оно было, но пустое, чёрное, как все остальные. А тут в нём стояла женщина. Немолодая, в тёмном платке. Стояла и смотрела на них.
Он проснулся с колотящимся сердцем и долго сидел в темноте, пытаясь вспомнить: была ли женщина на самом деле? Тогда, в девяносто шестом?
Не вспомнил.
На третью ночь к женщине добавился ребёнок. Мальчик лет пяти, прижавшийся к её ноге. В четвёртую Николай Васильевич разглядел, что у мальчика на руке повязка. Белая, с бурым пятном.
Сны приходили каждую ночь, без перерывов, без выходных. Как работа. Как вахта. Каждый раз одно и то же: улица, дым, бег вдоль стены. Но каждый раз что-то добавлялось. Дверь подъезда, которая раньше была закрыта, теперь оказывалась приоткрыта. На асфальте лежал детский ботинок, которого раньше не было. Из-за угла торчал капот белой «Нивы», смятый, как бумага.
Николай Васильевич начал записывать. Завёл тетрадку, обычную, в клетку, из «Пятёрочки». Каждое утро, после чайника и до умывания, садился за кухонный стол и писал. Мелким, аккуратным почерком, каким писал когда-то рапорты.
«9 марта. Улица, дым, стрельба. Бежим вдоль стены. Всё как было».
«10 марта. Окно на 3-м этаже. Женщина в платке. Раньше не видел».
«11 марта. Ребёнок рядом с женщиной. Мальчик. Повязка на руке».
«12 марта. Дверь подъезда открыта. За ней темно».
К концу марта записей набралось на двенадцать страниц.
Тамара Степановна
Соседка Тамара Степановна, семидесяти двух лет, бывший фельдшер, заметила первой.
Она всегда замечала первой. Такой человек. Глаза как у ястреба, слух как у летучей мыши, и при этом добрейшая душа, которая искренне полагала, что чужих проблем не бывает.
– Коля, ты чего такой? Серый весь, – сказала она в подъезде, когда он спускался за хлебом.
– Нормальный я, – буркнул Николай Васильевич.
– Нормальные люди в четыре утра по кухне не ходят. У тебя свет горит каждую ночь, я с балкона вижу.
Он хотел отмахнуться. Но Тамара Степановна обладала редким талантом: она умела молчать так, что молчание становилось вопросом. Стояла, смотрела своими ястребиными глазами и ждала.
– Сны, – сказал он наконец. – Война снится.
– Давно?
– С марта.
– Каждую ночь?
Он кивнул.
Тамара Степановна помолчала. Поправила сумку на плече. Потом сказала негромко, как будто не ему, а себе:
– Мой Гриша после Афгана тоже не спал. Годами. Потом начал пить. Потом перестал. Потом умер.
Пауза.
– Тебе бы к врачу, Коля.
– К какому врачу? Мне пятьдесят шесть, а не восемьдесят. Просто сны.
– «Просто сны» люди в тетрадку не записывают, – тихо заметила она.
Николай Васильевич вздрогнул. Откуда знает про тетрадку?
– А я давеча мусор на улицу выносила, видела, как ты сидишь за столом и пишешь.
Он ничего не ответил. Повернулся и пошёл за хлебом.
Апрельские записи
В апреле сны стали длиннее.
Если раньше это были обрывки, секунды, вспышки, то теперь каждый сон разворачивался как фильм. Медленный, подробный, мучительно детальный. Николай Васильевич видел то, чего никогда раньше не замечал. Или то, что его память решила наконец отпустить.
В одном сне он разглядел лица убитых. Двое лежали на обочине, гражданские. Мужчина в клетчатой рубашке и женщина без обуви. Их лица были спокойные, будто спали. Только женщина держала в руке связку ключей, и ключи блестели на солнце.
В другом сне он услышал голос. Не крик, не команду. Детский голос, тонкий, из-за стены: «Мама! Мама!» На чеченском. Он знал несколько слов, нахватался там. «Нана» это «мама».
В третьем сне он увидел самого себя. Со стороны. Молодого, в грязной разгрузке, с автоматом. И увидел, как молодой он поворачивает голову влево, к тому самому окну, и видит женщину с мальчиком. И отворачивается. Продолжает бежать.
Этот сон был хуже всех. Потому что Николай Васильевич вспомнил.
Он вспомнил, что видел их. Тогда, в августе девяносто шестого. Видел женщину в окне. Видел мальчика. И ничего не сделал. Побежал дальше. Потому что стреляли, потому что приказ, потому что восемь человек за спиной и каждую секунду кого-то могло не стать.
Но он видел. И забыл. На тридцать лет забыл.
А теперь память решила, что хватит.
Лёшка
В середине апреля Николай Васильевич позвонил Лёшке Панкратову. Первый раз за четыре года.
Лёшка жил в Саратове. Работал охранником в торговом центре. Был женат во второй раз, имел дочь от первого брака и двух котов. Голос у него стал хриплый, прокуренный.
– Колян! Ты живой?
– Живой, Лёш. Ты как?
– Да нормально. Спина болит, колено опять распухло. Жена пилит, что курю. А так ничего. Ты чего звонишь-то? Случилось что?
Николай Васильевич помолчал. Потом спросил:
– Ты помнишь двадцать третье августа?
– Какого года?
– Девяносто шестого. Грозный. Когда нас прижали на Ленина.
Долгая пауза. Николай Васильевич слышал, как Лёшка затянулся сигаретой.
– Помню. Витьку ранило тогда. И Ринат...
– Ринат погиб, – тихо сказал Николай Васильевич.
– Да, – Лёшка выдохнул дым. – Ринат погиб. Что за вопросы-то, Коль?
– Ты помнишь дом? Пятиэтажка справа. Окна выбиты. На третьем этаже окно, и в нём...
– Женщина, – сказал Лёшка. Без паузы, без раздумий. Как будто ждал.
Николай Васильевич перестал дышать.
– Ты тоже видел?
– Видел. И пацана видел. Маленький такой, лет пять. С забинтованной рукой.
– Лёш...
– Я тебе больше скажу, – голос Лёшки стал глухим, будто он отвернулся от трубки. – Мне это снится. Каждую ночь. С февраля.
Далее глава 2: