Настоящий писатель поражает нас, сказав то, что мы знали всегда.
Жан Ростан
Во время Великой Отечественной войны Свердловск находился далеко от линии фронта, и жизнь во время войны там была не такой страшной, как в городах, на которые падали бомбы и где был голод, как в Ленинграде и Кронштадте. Тем не менее, писатели Свердловска и вместе с ним приехавшие из Москвы и Ленинграда эвакуированные писатели понимали что просто обязаны делать для фронта и остававшихся в тылу людей все что могли.
Павел Бажов, о котором пойдет речь в этой статье, и который по праву уже давно пользовался славой главного русского сказителя прекрасно понимал, что в условиях войны читатель ждет новой литературы, что называется, на злобу дня. От него же лично новый сказ — сказ, который прозвучит, что называется, на злобу дня. Но война только-только началась, когда-нибудь, несомненно, появится и военный фольклор Великой Отечественной, но в настоящий момент ему еще неоткуда взяться.
Война началась 22 июня, а 21 августа Бажов готовит к срочной публикации сказ «Про главного вора. Из рассказов дегтярского горняка». Эта история не имеет никакого отношения к войне, но (!) на Урале вблизи рудников во все времена крутилось множество немцев, которые старались прибрать к рукам все, до чего только можно было дотянуться. Так что, по формальному признаку, немцы в сказе есть, и отношение к ним, как и требуется, негативное.
В результате собирался целый цикл «Сказы о немцах»: «Провальное место», «Заграничная барыня», «Про главного вора», «Иванко-Крылатко», «Тараканье мыло», «Хрустальный лак», «Веселухин ложок».
Когда стреляют пушки — музы молчат. Но во время Великой Отечественной войны музы не молчали, только это были военные музы. Издательства ждали от авторов прежде всего произведений на актуальную военную тематику. Бажов писал сказы о немцах, публиковал их в периодической печати, но возникал закономерный вопрос: до сказок ли солдатам на фронте, до сказок ли в госпиталях и бомбоубежищах? И не лучше ли потратить государственные деньги на издания более патриотичных и актуальных книг с призывами постоять за Отчизну? Оказалось, что очень даже до сказок. Люди ведь не могут все время быть погруженными в войну и горе, хотя бы иногда им нужно отвлечься, попасть в иной мир, а ведь «Малахитовая шкатулка» как раз и была тем порталом, который мог отправить читателя в совершенно другой мир. Помочь ему хотя бы на время отвлечься от собственных проблем и немного пожить жизнью героев сказов. В годы войны «Малахитовая шкатулка» вышла тиражом десять тысяч экземпляров, причем это было дополненное издание — целых девятнадцать сказов!
Люди жаждали чуда, и чудо приходило к ним в виде прекрасной книги. Первое военное издание «Шкатулки» добралось до своего читателя в марте 1942 года, Бажов же теперь взялся за сказы о Ленине, осознанно превращая фигуру вождя мирового пролетариата в мифическую и некую волшебную сущность, достойную того, чтобы о ней слагали сказы.
Сегодня истории, в которых появляется сказочный персонаж в кепке и с рыжеватой бородкой, кажутся излишне наивными и конъюнктурными. Трудно сказать, действительно ли Бажов настолько обожествлял вождя, что вывел его неким чудесным существом. Нечто среднее между добрым царем-батюшкой и бродячим волшебником, который по земле ходит, в любом деле до тонкости разумеет, все, что у человека на душе и хорошего, плохого, знает. Вот, например, в сказе «Орлиное перо»: «Адуйское место всякому здешнему хоть маленько ведомо. Там главная приманка — аквамаринчики да аметистишки. Ну и другое попадается. Кто-то из артелки похвастал: ”Знаю в старой яме щелку с большой надеждой”. Артельщики на это и поддались. Сперва у них гладко пошло. Два ли, три занорыша нашли. Решеточных! Решетками камень считали. На их удачу глядя, и другие из Сарапулки на Адуй кинулись: нельзя ли, дескать, и нам к тому припаиться. Яма большая, — не запретишь. Тут, видно, и вышла не то фальшь, не то оплошка. Артелка, которая сперва старалась, жилку потеряла. Это с камешками часто случается. Искали-искали, не нашли. Что делать? А в Березовске в ту пору жил горщик один. В больших уж годах, а на славе держался. Артельщики к нему и приехали. Обсказали, в каком месте старались, и просят:
— Сделай милость, Кондрат Маркелыч, поищи жилку!
Угощенье, понятно, поставили, словами старика всяко задабривают, на обещанья не скупятся. Тут еще березовские старатели подошли, выхваляют своего горщика:
— У нас Маркелыч на эти штуки дошлый. По всей округе такого не найдешь!»
Итак, есть место, в котором с хорошей долей вероятности могут обнаружиться камешки, и есть мастер? знающий, как нужную жилку отыскать. А дальше пошел Кондрат Маркович задание выполнять, да ничего у него не получилось. Измаялся весь, а потом вспомнил, что когда-то еще его деды искали рудное место, пуская в разные стороны стрелы. Ну, чисто царевичи в поисках невесты. Куда стрела укажет, там и копают. Сделал он маленький лук, стрелы и попросил своего внучка пострелять. Сам боялся, вдруг кто прознает, каким допотопным методом Маркелыч жилу ищет, как есть засмеёт. Скажет, совсем старый из ума выжил. Но у внучка ничего не получилось, и дед сам взял в руки лук, натянул тетиву, да и…. И на беду стрела его чуть какого-то прохожего не убила. Тот же сразу смекнул, для чего пожилой человек с луком балуется, и решил его уму-разуму поучить:
«— Эх, дед, дед! Много прожил, а присловья не знаешь: то не стрела, коя орлиным пером не оперена.
Маркелычу этот разговор не по нраву. Сердито отвечает:
— Нет по нашим местам такой птицы! Неоткуда и перо брать.
— Неправильно, — говорит, — твое слово. Орлиное перо везде есть, да только искать-то его надо под высоким светом.
Кондрат посомневался:
— Мудришь ты! Над стариком, гляжу, посмеяться надумал, а я ведь в своем деле не хуже людей разумею.
— Какое, — спрашивает, — дело?
Старик тут и распоясался. Всю свою жизнь этому человеку рассказал. Сам себе дивится, а рассказывает. Прохожий сидит на камешке, слушает да подгоняет:
— Так, так, дедушка, а дальше что?
Кончил старик свой рассказ. Прохожий похвалил:
— Честно, дед, поработал. Много полезного добыл, а стрелу зачем пускал?
Кондрат и это не потаил. Прохожий поглядел этак вприщур, да и говорит:
— То-то и есть. Орлиного пера твоей стреле не хватает.
Кондрат тут вовсе рассердился. Обидно показалось. Всю, можно сказать, жизнь выложил, а он с перьями своими! Закричал этак сердито:
— Говорю, нет по нашим местам такой птицы! Не найдешь пера! Глухой ты, что ли?
Прохожий усмехнулся, да и спрашивает:
— Хочешь, покажу?
Кондрат, понятно, не поверил, а все-таки говорит:
— Покажи, коли умеешь, да не шутишь.
Прохожий тут достал из корзинки камешек кубастенький. Ростом кулака в два. Сверху и снизу ровнехонько срезано, а с боков обделано на пять граней. В потемках не разберешь, какого цвету камень, а по гладкой шлифовке — орлец. На верхней стороне чуть видны беленькие пятнышки, против каждой грани. Поставил прохожий этот камешек рядом с собой, задел пальцем одно пятнышко, и вдруг их светом накрыло, как большим колоколом. Свет яркий-яркий, с голубым отливом, а что горит — не видно. Световой колокол не больно высок. Так в три либо четыре человечьих роста. В свету мошкары вьется видимо-невидимо, летучие мыши шныряют, а вверху пташки пролетают, и каждая по перышку роняет. Перышки кружатся, на землю падать не торопятся.
— Видишь, — спрашивает, — перья?»
Ну, а далее раскрылись перед стариком все богатства мира подземного, точно сама Хозяйка их ему по своей щедрости показала. А потом забрал свой камень незнакомец и дальше пошел.
«— Ты хоть кто такой? — спрашивает Маркелыч.
А прохожий уж далеко. Едва слышно донеслось:
— У внучонка спроси. Он знает.
Мишунька весь этот ночной случай не проспал. Светом-то его разбудило, он и глядел из балагашка. Как дедушко пришел, Мишунька и говорит:
— А ведь это, дедушко, у тебя был Ленин!
Старик все-таки не удивился.
— Верно, Мишунька, он. Не зря люди сказывают — ходит он по нашим местам. Ходит! Уму-разуму учит. Чтоб не больно гордились своими крылышками, а к высокому свету тянулись. К орлиному, значит, перу».
Восхитительный сказ — Бажов мифологизирует образ Ленина, но так как дело происходит на Урале, где камень всему голова, то и образ этот у него связывается прежде всего с камнем, а, следовательно, и с подземными богатствами. Что же до Владимира Ильича, он превращается в некое доброе и, разумеется, подземное божество. На Урале все доброе и ценное идет именно из-под земли — характерная особенность. Живее всех живых, обретается под землей в камне, и ходит по свету.
Другой сказ, «Солнечный камень», больше напоминает реальный случай. К Ленину действительно приходили люди со всей России и даже из-за рубежа — так называемые ходоки: «Против нашей Ильменской каменной кладовухи, конечно, по всей земле места не найдешь. Тут и спорить нечего, потому — на всяких языках про это записано: в Ильменских горах камни со всего света лежат.
Такое место, понятно, мимо ленинского глазу никак пройти не могло. В двадцатом году Владимир Ильич самоличным декретом объявил здешние места заповедными. Чтоб, значит, промышленников и хитников всяких по загривку, а сберегать эти горы для научности, на предбудущие времена.
Дело будто простое. Известно, ленинский глаз не то что по земле, под землей видел. Ну, и эти горы предусмотрел. Только наши старики горщики все-таки этому не совсем верят. Не может, дескать, так быть. Война тогда на полную силу шла. Без случая это дело не прошло. И по-своему рассказывают так.
Жили два артельных брата: Максим Вахоня да Садык Узеев, по прозвищу Сандугач. Один, значит, русский, другой из башкирцев, а дело у них одно — с малых лет по приискам да рудникам колотились и всегда вместе. Большая, сказывают, меж ними дружба велась, на удивление людям. А сами друг на дружку нисколько не походили. Вахоня — мужик тяжелый, борода до пупа, плечи ровно с подставышем, кулак — глядеть страшно, нога медвежья и разговор густой, буторовый. Потихоньку загудит, и то мух в сторону на полсажени относит, а характеру мягкого. По пьяному делу, когда какой заноза раздразнит, так только пригрозит:
— Отойди, парень, от греха! Как бы я тебя ненароком не стукнул.
Садык ростом не вышел, из себя тончавый, вместо бороденки семь волосков, и те не на месте, а жилу имел крепкую. Забойщик, можно сказать, тоже первой статьи. Бывает ведь так-то. Ровно и поглядеть не на кого, а в работе податен. Характера был веселого. Попеть, и поплясать, и на курае[1] подудеть большой охотник. Недаром ему прозвище дали Сандугач, по-нашему соловей».
Воевали они за Красную армию, а потом были комиссованы по старости и болезням. Когда же вновь оказались на руднике, выяснилось, что там сплошная неразбериха. Сверху то одни распоряжения, то другие присылают. На золото — одни распоряжения, на медь — другие. А как быть, если в тех местах всякого камня вдосталь, недаром же кладовой прозывают?
И вот решили старики идти до самого товарища Ленина, пусть он этот вопрос решит: «Стали собираться. Только тут у стариков рассорка случилась. Вахоня говорит: для показу надо брать один дорогой камень, который в огранку принимают. Ну, и золотой песок тоже. А Садык свое заладил: всякого камня образец взять, потому дело научное.
Спорили, спорили, на том договорились: каждый соберет свой мешок, как ему лучше кажется.
Вахоня расстарался насчет цирконов да фенакитов. В Кочкарь сбегал, спроворил так эвклазиков синеньких да розовых топазиков. Золотого песку тоже. Мешочек у него аккуратный вышел, и камень все — самоцвет. А Садык наворотил, что и поднять не в силах. Вахоня грохочет:
— Хо-хо-хо. Ты бы все горы в мешок забил! Разберись, дескать, товарищ Ленин, которое к делу, которое никому не надо.
Садык на это в обиде.
— Глупый, — говорит, — ты, Максимка, человек, коли так бачку Ленина понимаешь. Ему научность надо, а базарная цена камню — наплевать».
Ленин стариков у себя принял, все как есть выслушал, камень посмотрел, во всем досконально разобрался и распоряжения отдал: «Тут Владимир Ильич позвонил и велел все камни переписать и самый строгий декрет изготовить, чтоб на Ильменских горах всю хиту прекратить и место это заповедным сделать. Потом поднялся на ноги и говорит:
— Спасибо вам, старики, за заботу. Большое вы дело сделали! Государственное! — и руки им, понимаешь, пожал.
Ну, те, понятно, вне ума стоят. У Вахони вся борода слезами, как росой, покрылась, а Садык бороденкой трясет да приговаривает:
— Ай, бачка Ленин! Ай, бачка Ленин!
Тут Владимир Ильич написал записку, чтоб определить стариков сторожами в заповедник и пенсии им назначить».
Казалось бы, конец — делу венец. И теперь старики вернутся к себе и будут почивать на лаврах, ну, или хотя бы дежурить по очереди в сторожке, вроде той, в какой нес свою вахту дед Слышко, а в свободное время детвору сказами да побывальщинами развлекать. Не тут-то было. Финал у этой истории печальный, можно сказать, трагический: «Только наши старики так и не доехали до дому. По дорогам в ту пору, известно, как возили. Поехали в одно место, а угадали в другое. Война там, видно, кипела, и, хотя один был глухой, а другой кривой, оба снова воевать пошли.
С той поры об этих стариках и слуху не было, а декрет о заповеднике вскорости пришел. Теперь этот заповедник Ленинским зовется».
Приводя в книге "Павел Бажов. Уральских сказов самоцветье" такие подробности написания сказа, хотелось бы обратить внимание читателя на литературный прием, который использует здесь П. П. Бажов. Автор берет реальный природный объект: река Адуй (длиной 53 километра) протекает по территории трёх городских округов: Режевского, Верхняя Пышма и Берёзовского Свердловской области. Устье реки находится в 188 км от устья Режа по правому берегу, у скалы Адуйский Камень. Местные отлично знают эту реку, а те, кто далеко от нее живут, могут и про реку, и про горы, ее окружающие, в умных книгах прочитать. Далее, Бажов берет декрет о запрете горно-рудного промысла в тех местах, подписанный В. И. Лениным, и затем задается вопросом: Как получилось, что Ленин заинтересовался Адуйским краем? Кто ему о нем рассказал? Конечно, самое легкое предположить, что Ильич был весьма эрудирован и знал про каменную кладовую, или что он бывал в этих местах раньше. Бажов же пишет историю ходоков к Ленину. Местных жителей, которые знали об этих местах больше, чем это можно прочитать в научных книгах, и у которых болела душа о судьбе края.
[1] Кура́й (башк. ҡурай, тат. курай) — башкирский и татарский духовой музыкальный инструмент.
Вы читали фрагмент из книги "Павел Бажов. Уральских сказов самоцветье" полный текст книги можно прочитать на моем сайте АвторТудей: https://author.today/work/488646