— Жень, я на секундочку, мне только соли! И градусник ваш, я верну, я быстро, у меня там борщ выкипает!
Тётя Шура прошла мимо Лёньки, как проходят мимо двери, — не заметив, — и уже из кухни было слышно, как она рассказывает маме про давление, про кота и про то, что в среду обещали заморозки.
Лёнька стоял в прихожей с портфелем и ждал, когда можно будет протиснуться к вешалке. По дороге его успели потрепать по голове — не глядя, привычно, как трогают перила.
***
Квартира у Сомовых была на первом этаже, двухкомнатная, в старой пятиэтажке на окраине, — и была она не квартира, а проходной двор. Так говорила сама мама, только у неё это выходило почему-то с гордостью.
Звонили им всегда. Утром — тётя Шура с третьего этажа: за солью, за спичками, за «Жень, глянь, что у меня с рукой». Днём — пацаны со всего двора: у отца в кладовке жил насос, ключи на все размеры и такие руки, к которым сами липли чужие сломанные самокаты. Вечером — кто-нибудь с банками: мама работала медсестрой в поликлинике, и полрайона считало, что укол, давление и «просто спросить» — это к Сомовым, причём укол почему-то тоже с банками, только уже с полными: огурцы, смородина, у кого что.
А главное — звонок.
Звонок у них был старый, ещё дедов, — чёрная кнопка в жестяном ободке и внутри что-то вроде трамвайного колокольчика. Когда его нажимали, он не звонил — он дребезжал, зычно и радостно, так, что слышно было, Лёнька проверял, до четвёртого этажа. Отец его чинил и берёг, как берегут дедовы часы: «Такого звука теперь не делают. Теперь всё пищит, а этот — поёт».
Лёнька тоже так думал. Примерно до пятого класса.
В пятом классе его посадили за одну парту с Владиком.
Владик был новенький — их дом достроили только к сентябрю: девять этажей, светлый кирпич, стеклянные козырьки, домофон с камерой. Это был дом через дорогу, но дорога та была как граница между двумя странами.
Владик оказался нормальным пацаном — не задавался, давал списывать по английскому, болел, как и Лёнька, за «Зенит». В октябре он позвал Лёньку к себе — «поиграем, у меня приставка».
Лёнька шёл в гости, а попал в кино.
В подъезде у Владика пахло новым домом, и каждый шаг отдавался гулко, как в музее до открытия. Лифт ехал без единого звука. В квартире — простор: коридор, по которому можно кататься на велике, кухня, как класс, и у Владика — своя комната, своя! — с компьютером, со шкафом, где вещи стояли, будто в магазине. Домофон за весь вечер пикнул один раз — доставка воды — и больше голоса не подавал.
— Нормально у тебя, — сказал Лёнька, стараясь, чтобы вышло небрежно.
Вышло, как вышло.
Домой он вернулся через дорогу, но как из другой страны. Их прихожая показалась ему тесной, как карман. У вешалки, наступая друг на друга, толпились чужие тапки — гостевые, разномастные, штук шесть. В зале бубнил телевизор, на кухне тётя Шура рассказывала маме про кота. На тумбочке лежал чей-то самокат со снятым колесом.
И тут ещё позвонили — Димка с первого подъезда, за насосом. Звонок грянул над самым ухом, во всю свою жестяную глотку, на весь этаж.
Лёнька впервые в жизни услышал его чужими ушами. Ушами Владика.
Колхоз, подумал он. Вот как это всё называется. Колхоз.
***
С того дня Лёнька начал стыдиться.
Стыд — он как заноза: сначала колет только если тронуть, а потом начинает ныть сам по себе. Лёнька стал замечать то, чего раньше не видел: что сервант у них бабушкин, с медалями за неизвестно что и слониками; что мама выходит к соседям в халате с ромашками; что отца весь двор зовёт «Палыч», как завхоза; что на их этаже всегда, всегда кто-то стоит и разговаривает.
По субботам делалось совсем невозможно. С утра — пацаны с великами, к обеду — чьи-нибудь банки, к вечеру мама с тётей Шурой лепили пельмени на два дома и громко решали, кому из подъезда какая нужна помощь, будто у них тут был свой собес. Лёнька сидел над учебником и мечтал: вот бы им домофон. Настоящий, с камерой. Пикнул — и думай, открывать или ты занят. У домофона было главное волшебное свойство: он умел говорить «нас нет дома». Их звонок так не умел. Их звонок всей своей жестяной глоткой орал обратное: мы дома! всегда дома! заходи кто хочет!
Владик намекал, что неплохо бы и к Лёньке зайти — просто так, посмотреть, как он живёт. Лёнька выкручивался, как уж на сковородке:
— У нас ремонт.
Потом:
— У нас бабушка гостит, она болеет.
Потом ремонт начался снова, что даже для Владика было чересчур, но он был человек деликатный и расспрашивать не стал. Только спросил один раз, задумчиво:
— Слушай, а чего вы его всё ремонтируете? Он у вас что, разваливается?
— Ага, — сказал Лёнька. — Сыплется прямо.
И почувствовал себя предателем. Дом был ни в чём не виноват.
А в ноябре Лёнька совершил преступление.
Он дождался, когда дома никого не будет, взял стул, отвёртку и снял со звонка жестяную крышку. Внутри всё было просто, как в будильнике: колокольчик и язычок, который по нему лупит. Лёнька вырвал из тетради листок, сложил его в восемь раз и подсунул под язычок. Проверил с площадки.
Вместо трамвайного «дррррынь» звонок выдал сиплое «дзз… хр».
— Во, — сказал Лёнька сам себе. — Как у людей.
Вечером тётя Шура стучала кулаком минут пять — звонка не слышала. Мама удивлялась: что это с ним, сроду не ломался. Отец пощёлкал кнопкой, нахмурился, как хмурятся врачи над хорошим анализом с плохим самочувствием:
— Странно. Контакт есть, а голоса нет. Ладно, в субботу вскрою.
До субботы оставалось четыре дня, и все четыре дня Лёнька жил, как разведчик в тылу врага: боялся, что отец полезет в звонок раньше и найдёт тетрадный листок в восемь раз. Улика была — хуже не придумаешь: тетрадь-то его, в клеточку, с полями, отчёркнутыми красной ручкой, как учительница велела.
Но до субботы случился четверг.
***
В четверг на последнем уроке Владик мрачно сообщил:
— У меня цепь на скоростнике слетает. Уже два раза чуть не навернулся. Батя в командировке до Нового года, мама говорит: отвези в мастерскую, а в мастерской говорят — запись на неделю. Представляешь? На велик — запись.
— Угу, — сказал Лёнька и, не успев подумать, брякнул: — Мой батя за десять минут сделает.
И тут же прикусил язык. Но было поздно.
— Серьёзно? — Владик просиял. — А можно сегодня? Я пригоню!
По дороге домой Лёнька молился только об одном: чтобы сегодня, один-единственный раз, у них было как у людей. Чтобы тётя Шура сидела у себя. Чтобы пацаны не пришли. Чтобы мама не в халате. Чтобы вообще никого — хоть один раз пусто и спокойно, — и они с Владиком быстренько, в кладовке, цепь — щёлк, и до свидания.
Открыв дверь своим ключом, он понял, что молитва не дошла.
В прихожей стояли тапки. Много. На кухне гремела посуда и смеялись в два голоса — мама и тётя Шура. В зале у разложенной газеты сидел на корточках Димка и держал колесо, а отец что-то делал со втулкой и рассказывал про подшипники. Пахло ужином на роту солдат.
— О, Лёнь! — обрадовался отец. — Твой, что ли, товарищ во дворе с великом мнётся? Зови, чего он там мёрзнет!
Владик вошёл, как входят в музей — озираясь и не зная, куда деть руки. Лёнька умирал. Вот сейчас Владик увидит: сервант со слониками. Халат с ромашками. Димку с колесом. Услышит, как тётя Шура на всю квартиру спрашивает про запор у кота.
— Так, больной — на стол, — скомандовал отец Владикову велику, и они с Владиком потащили его в прихожую, прямо на расстеленные газеты. — Цепь, говоришь? Сейчас поглядим, что за цепь такая. Димка, не спи, подай выжимку. Учитесь оба, пока я живой: вот это — замок цепи…
Дальше всё пошло совсем не по Лёнькиному сценарию.
Владик завис над великом рядом с отцом — и застрял там на полчаса. Он подавал ключи, крутил педаль, спрашивал про передачи и звёзды, и отец отвечал ему серьёзно, как взрослому, и один раз сказал: «А вот это правильный вопрос», — и Владик покраснел от удовольствия, как от пятёрки.
Потом мама выглянула из кухни и сказала то, что говорила всем, кто оказывался в их прихожей дольше пяти минут:
— Так, мужчины, руки мыть — и за стол. Всё стынет.
— Я домой… — начал Владик.
— За стол, — повторила мама, и Владик, к Лёнькиному изумлению, послушался сразу, будто всю жизнь её слушался.
За столом сидели вшестером: тётя Шура рассказывала, как в её молодости на танцах отключили свет, Димка ел так, что за ушами трещало, отец подкладывал Владику картошки и звал его «инженером». Владик сначала сидел прямой, как на олимпиаде, а потом Лёнька заметил, что он хохочет над тёть-Шуриной историей, и локти у него на столе, и вообще он какой-то другой, размороженный.
Лёнька ждал стыда — а стыд не приходил. Некуда ему было приткнуться за этим столом.
Прощались в прихожей. Владик долго возился с курткой, потом посмотрел на всех, на тапки эти несчастные, на слоников в серванте — и сказал не Лёньке, а как-то сразу всем:
— Спасибо. У вас дом… — он поискал слово, — живой. Правда. У нас домофон пикнет — и до вечера тихо. Мама в восемь приходит, папа по видео из командировки… — Он осёкся, застеснявшись, и добавил быстро: — Можно я ещё приду? Ну, просто так. Без цепи.
— А куда ж ты денешься, — сказал отец. — Инженеров мы не отпускаем.
Уже на пороге Владик вдруг остановился и ткнул пальцем в чёрную кнопку в жестяном ободке:
— Слушай, а чего у вас звонок шепчет? Я жал, жал — он как простуженный. У такой кнопки знаешь какой звон должен быть? Как у трамвая!
— Сломался, — сказал Лёнька и посмотрел в пол. — Чинить будем.
***
Чинили в тот же вечер.
Точнее, чинил Лёнька, один, тайком, — когда отец ушёл ставить Димкино колесо, а мама с тётей Шурой домывали посуду. Он вытащил из-под язычка тетрадный листок, сложенный в восемь раз, расправил его на колене — листок был мятый и какой-то жалкий, как всякая улика, — сунул в карман и завинтил крышку.
А в субботу утром позвонили.
Звонок грянул с первого раза — зычно, весело, на весь этаж, как трамвай на повороте, и было слышно, как на площадке одобрительно сказали «о!» — это пришёл Димка, а за ним, судя по топоту, ещё полдвора: суббота.
— Ожил! — крикнула из кухни мама. — Паш, ты когда успел?
Отец вышел в прихожую, поглядел на звонок, потом на Лёньку — внимательно так поглядел, по-отцовски, чуть дольше, чем надо, — и сказал в сторону кухни:
— Да само рассосалось, Жень. Бывает такое с техникой. Заскучала — и ожила.
И пошёл открывать.
Лёнька стоял в коридоре и слушал, как в дом вваливается суббота: Димка, ещё какие-то голоса, тётя Шура со своим «я на секундочку», а через полчаса — Лёнька уже знал — продребезжит и Владик, потому что вчера они договорились: с утра уроки, потом заезжай.
Звонок за это утро пел ещё раз шесть. На весь этаж, а может, и на весь дом.
Пусть поёт, думал Лёнька, впуская Владика, — тот с порога, ещё не раздевшись, жал кнопку второй раз, «для музыки». Пусть поёт. Кому у нас хорошо — тот по этому звону нас и находит. А кому не звон мешает, а мы сами, — тот пусть живёт с домофоном.
Тетрадный листок, сложенный в восемь раз, так и лежал у него в кармане куртки — Лёнька всё забывал его выбросить. А потом однажды нашёл, повертел и оставил: пусть лежит.
На память о том, как он чуть было не сделал свой дом потише.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»