Музею русского импрессионизма исполнилось десять лет. О том, сколько стоят «экспонаты мечты» для коллекции музея и как должна выглядеть современная успешная выставка, в летнем номере «Сноба» рассказывает бессменный директор музея Юлия Петрова.
В этом году Музей русского импрессионизма отмечает свой первый большой юбилей. Но для вас он существует не десять лет, а больше — вы ведь участвуете в жизни музея с момента его замысла?
Борис Минц поделился со мной идеей открыть музей в конце 2011 года. На тот момент я не отнеслась к ней всерьез. Подумала — мало ли, какие фантазии у состоятельного человека, сейчас сказал, а потом забудет. Но довольно скоро, в начале 2012-го, он рассказал, что приобрел здание для нашего музея. И эта формулировка — «наш музей» — задала вектор будущей работы. Подход Бориса Иосифовича был системным, он привлек не только британское архитектурное бюро John McAslan + Partners, имевшее большой опыт работы с культурными и конкретно музейными пространствами, но и европейских консультантов, которые сориентировали нас в международных требованиях к музейному пространству.
Мы сами проехали по нескольким современным успешным музеям мира. Конечно, очень много ходили по российским музеям в поисках свежих решений.
Нам было важно сделать музей завтрашнего дня, несмотря на то что занимаемся искусством рубежа XIX–XX столетий. С самого начала у нас родилась формулировка «современный музей классического искусства» — именно так мы себя позиционируем все эти годы.
Когда музей создавался, о самом явлении «русский импрессионизм» говорили с большим скепсисом. Как его воспринимают сейчас?
Русскому импрессионизму за последние десять лет было посвящено много шуток. Что он как морская свинка: и не свинка, и не морская. Что нашему человеку обязательно нужно что-нибудь свое: армянский коньяк, советское шампанское, русский импрессионизм… Я очень люблю эти шутки и никогда на них не обижалась.
В прошлом году эксперты Европейского университета в Санкт-Петербурге провели для нас большое социологическое исследование, поговорив с нашими посетителями и музейными специалистами. В отчете, который мы получили, говорилось, что на первых порах термин «русский импрессионизм» подвергали критике и сомнениям, но постепенно команда музея всем доказала его состоятельность. Для меня было очень показательно, когда я в 2022 году пришла на открытие выставки Игоря Грабаря в Третьяковскую галерею, а там в экспликации было написано: «известный русский импрессионист». Я поняла, что если уж в таком музее используют термин, то никаких вопросов на этот счет к нам быть уже не может.
Выставки музея посвящены не столько импрессионизму, сколько его эпохе — русской культуре на рубеже XIX–XX веков. Как вы выбираете темы для своих проектов?
Какие-то идеи приносят кураторы, потому что та или иная личность или событие их по-человечески и в профессиональном плане интригуют и они хотят разобраться в материале глубже. Какие-то темы появляются спонтанно, как родилась выставка «Журнал красивой жизни», посвященная первому в России светскому журналу «Столица и усадьба». Из практических соображений родилась выставка «Охотники за искусством». Тогда у Музея русского импрессионизма не было денег на глобальные проекты, и я попросила куратора Анастасию Винокурову придумать что-нибудь на основе частных коллекций Москвы и Петербурга. Благодаря таланту Анастасии выставка не просто оказалась интересной для публики, но и стала началом большого исследования о коллекционировании в сталинские, хрущевские, брежневские времена.
Сегодня в вашем коллективе 41 человек. А когда музей создавался, сколько сотрудников было?
Не больше 15. Из тех, кто 26 мая 2016 года, в день большого открытия Музея русского импрессионизма, встречал гостей, сегодня здесь работает только трое, включая меня. С тех пор коллектив почти полностью обновился. Я знаю, что в жизни сотрудников музей играет очень большую роль, независимо от того, когда человек сюда пришел. Я вижу, как люди вкладывают душу в свою работу, сколько отдают ей времени и сил.
Недавно известный фотограф Игорь Мухин провел несколько дней с командой музея, снимая ее работу. Какой получилась эта съемка?
Идея родилась довольно спонтанно. Нам хотелось, чтобы внутренняя жизнь музея была запечатлена фотографом, но я не ожидала, что на этот запрос откликнется такой авторитетный и признанный фотохудожник, как Игорь Мухин. На протяжении нескольких дней он приходил в музей и снимал наши будни: работу куратора и других сотрудников выставочного отдела в пустых залах, которые постепенно заполнялись произведениями к выставке «Под маской», фотографировал наши планерки, празднование дней рождений, вернисаж. Фотографии Игоря Мухина станут частью выставки к десятилетию музея, которая разместится на втором этаже, временно заняв место постоянной экспозиции. Мы откроем ее 25 июня вместе с выставкой «Школа Званцевой. Лаборатория модернизма».
Вы расширяете свою выставочную деятельность на регионы. Какие проекты и где готовите?
В этом году я поставила своей команде более чем амбициозную задачу. Если раньше мы за год проводили три временные выставки с вернисажами в феврале, июне и октябре и привыкли к этому размеренному графику, то на 2026 год у нас запланировано семь выставок — три в музее и четыре в других городах.
Два проекта — это повторы наших популярных выставок. «Изображая воздух. Русский импрессионизм» пройдет во Владивостоке в начале сентября в рамках Восточного экономического форума. В ноябре в Твери будут показаны «Отличники», выставка о талантливых выпускниках Императорской академии художеств и Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Два других проекта собираются с нуля. Выставка «Митрополичье варенье» откроется в Ростове Великом 12 июня и будет посвящена средневековому саду, заложенному на территории Ростовского кремля в конце XVII века монахами. К августу в Великом Новгороде, в абсолютно идиллических «декорациях», где из окон выставочного зала на берегу Волхова открывается невероятный вид на Ярославово дворище и храмы, мы готовим выставку, посвященную русской сказке.
В сентябре 2025-го музей после довольно продолжительного перерыва снова стал пополнять свою коллекцию. Будут ли еще приобретения в ближайшем будущем?
Мы работаем с художниками конца XIX — начала XX века. Их произведения очень востребованы на арт-рынке, а стоимость начинается с нескольких десятков и заканчивается сотнями тысяч и миллионами долларов. Конечно, самостоятельное пополнение коллекции по таким ценам для музея невозможно. Только благодаря меценатам в прошлом году, пока еще очень осторожно, понемногу мы вернулись к пополнению коллекции.
Мне бы очень хотелось, чтобы в нашем собрании появилась большая работа Константина Коровина, какой-нибудь из законченных портретов Валентина Серова или раннее произведение Игоря Грабаря. Я очень жалею, что у нас нет Абрама Архипова и Филиппа Малявина. Их произведения, несомненно, обогатили бы нашу коллекцию и, возможно, вообще способны были бы поднять на новый уровень всю работу Музея русского импрессионизма. Мечтаний у меня много. Всё из перечисленного невозможно без поддержки неравнодушного мецената, который готов тратить очень крупные суммы на приобретение произведений искусства.
А как часто картины из собрания музея участвуют в сторонних выставках?
Несмотря на то что наша коллекция невелика, в какой-то момент к нам начали обращаться коллеги из других музеев с просьбой выдать то или иное произведение на их выставку. Сначала мы даже поверить не могли, что у крупных государственных институций есть такой запрос, но постепенно это стало нашей обыденностью. Картины из собрания Музея русского импрессионизма уже экспонировались в рамках прекрасных выставочных проектов в Астрахани, Петербурге, Кирове, Саратове, Нижнем Новгороде. Приятно, радостно и очень важно, что кураторы из других институций, формируя свои экспозиции, учитывают и наши произведения. Буквально на днях мы выдали в Третьяковскую галерею работу «Гиацинты ночью» Михаила Шемякина для выставки «Цветы. Символ красоты».
Когда вы придумывали музей, как себе представляли, какая аудитория к вам пойдет?
Среднестатистический наш посетитель — москвичка средних лет с высшим образованием, и тут я никого не удивлю: женщины являются ключевой аудиторией художественных музеев.
Если говорить о цифрах, планируя наше пространство, мы исходили из того, что к нам ежедневно будет приходить примерно 200 человек, и не предполагали, что интерес к работе Музея русского импрессионизма окажется настолько высоким. Сейчас в день выставки его посещает около 1500 зрителей. Видя растущий интерес, мы меняем пространство: вместе с нашими партнерами — «Подписными изданиями» — переоборудовали магазин и кафе. Летом состоится очень важный для нас большой ремонт на первом этаже, чтобы велком-зона приобрела другой облик и стала более комфортной для гостей. Мы очень внимательны к запросам посетителей относительно не только пространства, но и наших изданий и запускаем в этом году серию биографических альбомов, посвященных художникам. Нас часто спрашивают про книги, посвященные Станиславу Жуковскому, Елене Киселевой, Сергею Виноградову. Именно с них мы начнем эту серию.
Аудитория к вам тоже внимательна — в 2021 году вы собрали почти 1 млн рублей на реставрацию картины авангардиста Алексея Моргунова. Есть ли у вас сегодня поводы для краудфандинга?
Это был прекрасный кейс, которым мы, конечно же, гордимся. В него активно включилась вся музейная команда, и мы собрали даже больше необходимого, так что хватило и на создание тактильной станции, которая также была передана в Слободской музей в Кировской области. Почти половина участников сделала свои взносы бескорыстно. Но тогда мы собирали средства не для себя — деньги пошли на реставрацию произведения из музейного фонда Российской Федерации. В краудфандинге всегда много этических вопросов — на что просишь и что предлагаешь взамен. Считается, что частный музей живет деньгами своего учредителя или владельца и, в общем-то, не должен просить помощи со стороны. Это не вполне так или даже совсем не так. Мы часто просим поддержки и у бизнеса, и у меценатов. И, возможно, найдутся поводы для краудфандинга в тот момент, когда мы поймем, что иначе никак.
Какую роль финансовое участие ваших посетителей играет в жизни музея?
Самое простое, что может сделать человек, которому симпатичен Музей русского импрессионизма, — это приходить сюда. Доход от кассы составляет больше половины нашего бюджета. Но, как мы узнали из того же исследования, музей имеет в глазах аудитории облик институции богатой и ни в чем не нуждающейся. Тут я должна сделать небольшое отступление.
Два года назад Музей русского импрессионизма сменил владельца и вошел в группу компаний ФСК. Сейчас Владимир Воронин, ее основатель и акционер, является нашим ключевым партнером-попечителем. Владимир Александрович с большим доверием относится к команде музея и не вмешивается в наши управленческие решения. Вместе с тем от музея ждут постоянного развития, и наш ежегодный бизнес-план предполагает привлечение большого объема внебюджетных средств. Должна подчеркнуть, что бизнес, под крыло которого мы попали, оказывает нам, помимо финансовой, серьезную консультационную поддержку — например, в юридических вопросах или в вопросах строительства и ремонта.
Такую же помощь оказывают Музею русского импрессионизма наши меценаты — мы называем их патронами музея. Их участие в нашей жизни шире, чем финансовое. Например, в прошлом году, когда мы готовили выставку «Русские дикие», я рассказала о ней Наталье Басмановой, одной из наших патронесс. Она немедленно приняла решение проект поддержать финансово, но не остановилась на этом, и вместе мы придумали интегрировать в него работы современных цифровых художников. Средствами диджитал-арта они создали для нас несколько видеопроизведений, посвященных фовизму. Эти ролики вначале были показаны в музее, а потом Наталья договорилась о том, что их запустят на медиафасадах Москвы и в аэропорту Внуково. Для музея, конечно, это был мощный PR-ход.
А какие показатели, кроме финансовых, есть в бизнес-плане музея? Как оценивается, эффективно он работает или нет?
Бизнес-план Музея русского импрессионизма строится на сочетании финансовых показателей и трудно измеримых, но хорошо ощутимых показателей успешности. Поверьте, мы очень хорошо чувствуем, какие из наших проектов по-настоящему отзываются аудитории, рождают диалог, споры, неравнодушие. Ведь что такое успешная выставка? Что такое успешный музей? Тот ли это, куда стоит очередь? Мы работаем для людей, а людям-то очередь не нужна.
Я считаю, что успешная выставка — та, что интересна и визуально, и с точки зрения сторителлинга. В ее основе должно лежать исследование куратора или новая подача материала. Хочется, чтобы в ней использовались разные средства выразительности и присутствовала некая сценография. Это тоже часть кураторской работы — не просто подобрать экспонаты, а рассказать зрителю историю. Успешная выставка — та, после которой хочется прийти в музей еще раз.
В марте вы проводили у себя конференцию об оценке эффективности музеев. Елизавета Лихачева выступала с коротким, но емким докладом, где объяснила, почему KPI в музее вредят его работе. Согласны ли вы с ней?
Я думаю, что KPI в музее возможны, но трудно измеримы. Все-таки отказаться от критерия посещаемости крайне сложно. Мы и сами ревностно следим за тем, сколько гостей пришло на каждый проект. Но если выставку посетило меньше народу, чем мы предполагали, это не повод посыпать голову пеплом. Причиной может быть, например, сложная, непопулярная тема, нехватка продвижения, неудачно выбранный временной период… Если проект оказывается не так популярен, как вы рассчитывали, это вопрос задуматься, что должно было быть сделано иначе.
KPI сами по себе не зло, если вы разумно к ним подходите. Тогда же, на конференции, Лев Шилов, представитель Европейского университета в Санкт-Петербурге, сказал, что KPI — это пожелание, планка, а не долг компании.
А кроме посещаемости, какие могут быть KPI?
Мы всегда внимательно смотрим на отзывы о проекте от профессиональной аудитории, СМИ, широкой публики. Можно оценивать выставку по тому, какие процессы она запускает. Например, мы видим, что успех выставки «Изображая воздух. Русский импрессионизм» подстегнул интерес к этой теме. Одно из московских издательств готовит книгу о русском импрессионизме, что еще совсем недавно нельзя было представить. В Серпухове сейчас проходит выставка русского импрессионизма, готовятся аналогичные проекты в других городах. Тема явно получила внимание не только широкой публики, но и профессионалов. За бюджетом проектов, конечно, мы тоже следим, оценивая, насколько траты были эффективны и разумны, можно ли было сделать такую же достойную выставку иными средствами.
Проекты музея могут быть самоокупаемыми?
Конечно! Хорошие выставки окупаются всегда. И не только у нас. Я знаю, что крупные проекты других музеев за счет высокой посещаемости, проданных билетов, экскурсий всегда покрывают расходы на привоз произведений, их страхование, работу архитектора, застройку выставки и так далее и приносят доход. Я убеждена, что так и должно быть. Другое дело — расходы на содержание музея, это уже совсем иные цифры.
Насколько сейчас предприниматели готовы участвовать в культурных и социальных проектах, какой интерес для себя они в этом видят?
Для кого-то это имиджевая необходимость, для кого-то — вклад в свое долгосрочное развитие, который, конечно же, в итоге монетизируется. Очень важно, что Музей русского импрессионизма, работая с бизнесом, не просит у него пожертвования на благое дело, а всегда предлагает взаимовыгодное партнерство. И все компании, которые приходят в музей, изначально понимают, что получают за свой финансовый вклад. Я думаю, именно благодаря такому подходу к работе наши бизнес-партнеры к нам возвращаются, а иногда сотрудничают на протяжении нескольких лет.
С тех пор как вы начали заниматься Музеем русского импрессионизма, изменилось ли в России отношение к частным музеям?
Когда мы открывались в 2016 году, на протяжении короткого периода вместе с нами появилось сразу несколько частных музеев. Мне думается, что широкой публикой это воспринималось в основном как «каприз олигарха» — что состоятельные люди, наигравшись в личные самолеты, яхты и другие развлечения, обзаводятся собственными музеями. Сейчас очевидно, что частные институции прочно встроены в музейную структуру нашей страны. Это полноценные, ничем не уступающие другим участники профессионального сообщества. То, что на открытии нашей конференции, посвященной оценке эффективности музеев, выступил Михаил Борисович Пиотровский, президент Союза музеев России, доказательство, что в словосочетании «частный музей» ключевое слово — «музей».
Напоследок хочу предложить вам заглянуть в будущее — как вы представляете себе Музей русского импрессионизма в его 20-летие?
Я бы хотела, чтобы через десять лет, в наш следующий юбилей, уже не вставал вопрос, чем частный музей отличается от государственного. Чтобы меня наконец перестали спрашивать, точно ли русский импрессионизм существует. Чтобы команда музея и количество проектов, которые мы делаем, выросли еще в два с половиной раза. Я бы хотела, чтобы выпускалось больше книг, приходило больше гостей, чтобы мы делали еще больше выставок. Чтобы пополнение коллекции музея стало регулярным и все те произведения, которые я сегодня перечисляла как «экспонаты моей мечты», стали частью собрания. Я бы хотела, чтобы о том, что в Москве есть Музей русского импрессионизма, знали не только люди, увлеченные русской культурой и изобразительным искусством, а буквально все.
Беседовала Ольга Богданова