ЧАСТЬ 2
Дядя Гриша жил на противоположном конце Ключевска, в элитном коттеджном посёлке, который местные жители давно и очень метко прозвали «Долина нищих». Огромный двухэтажный особняк из красного облицовочного кирпича, невероятно высокий кованый забор с острыми пиками, современные камеры видеонаблюдения по всему периметру.
Анна шла по улицам быстро, широким, уверенным шагом, совершенно не замечая ни глубоких грязных луж, ни ледяного ноябрьского ветра, больно бьющего прямо в лицо. Елена едва поспевала за ней, стараясь не отставать на скользком асфальте.
Анна не стала нажимать кнопку на блестящем латунной домофоне. Она прекрасно знала, что калитка со стороны просторного кирпичного гаража днём часто бывает не заперта. С силой толкнув тяжёлую металлическую створку, обе женщины вошли в чисто вымощенный дорогой тротуарной плиткой двор.
Григорий Петрович сидел в просторной, хорошо утеплённой беседке. Перед ним на широком деревянном столе лежали масляные тряпки, он тщательно и с любовью чистил дорогое импортное охотничье ружьё. Увидев племянницу, он моментально расплылся в широкой, сытой улыбке, сверкнув дорогими керамическими коронками.
– Анюта! Какими судьбами в наши края? А я только сегодня утром думал тебе сам звонить. Сорок дней матери справили по-человечески, теперь надо бы хорошую гранитную оградку Валюше заказать. А это что за серьёзная дама с тобой пожаловала? Из социальной опеки, что ли?
– Это Елена. Родная дочь моего отца, – громко и предельно чётко сказала Анна, подходя ближе к свету висящего фонаря.
Дежурная улыбка моментально сползла с обрюзгшего, красного лица Григория. Он предельно медленно положил промасленную ветошь на деревянный стол. Руки его заметно напряглись, пальцы сжались.
– И чего вы обе тут забыли? – тон его в секунду изменился, стал откровенно грубым и колючим. – Шли бы вы отсюда подобру-поздорову, девочки. Мне чужие родственники в моём дворе не нужны. У меня свои личные дела есть.
– Чужие? – Анна подошла вплотную к столу, совершенно не обращая внимания на разобранное холодное оружие. Она резким движением достала из кармана куртки сложенные пополам квитанции о переводах начиная с весны две тысячи второго года и с силой бросила их прямо поверх деталей ружья. – А огромные деньги чужого родственника тебе нужны были? Ты построил свой первый крупный автосервис исключительно на деньги человека, которого сам же трусливо отправил в тюрьму.
Григорий густо побагровел. Он брезгливо смахнул бумажные квитанции на грязный пол.
– Да мы тебе реальную жизнь спасали! – заорал он, стремительно вскакивая с деревянной скамейки. – Твоя дурная мать сама мне в плечо плакала: если Аньке такие большие деньги в руки дать, она тут же упорхнёт в город учиться, а я тут сдохну одна-одинёшенька в пустом доме! Кому-то надо было за больной бабой ухаживать! Вот мы и решили вас здесь удержать исключительно ради её же блага!
– Ради её блага? – голос Анны сорвался на высокую ноту. – А то, что мой ни в чём не повинный отец сидел в колонии за твои украденные вагоны леса, это тоже было сделано ради всеобщего блага?
– А кто его, дурака, заставлял? – Григорий агрессивно сжал кулаки, нависая над столом всем своим грузным телом. – Он сам добровольно согласился! Валька его быстро уболтала. Да, мы скрывали от тебя эти деньги. И совершенно правильно делали! Ты думаешь, ты бы в большом городе кому-то была нужна со своими амбициями? Мы тебя уберегли от страшных ошибок! А эти копейки, что он нам слал... Считай, это была честная плата за то, что я вас с матерью тут столько лет опекал и кормил!
Елена смело шагнула вперёд, встав плечом к плечу рядом с Анной.
– Вы их не опекали. Вы их нагло грабили. Мой отец работал на вредном заводе вообще без выходных, чтобы исправно отправлять эти «копейки», как вы их презрительно называете. А вы покупали на них новые машины и строили особняки.
Григорий презрительно и смачно сплюнул на чистую плитку.
– Да пошли вы обе к черту! Что вы мне вообще сделаете? Все мыслимые сроки давности вышли двадцать лет назад! Никаких реальных доказательств для суда у вас нет и не будет! Иди в свой пыльный архив, Аня, и сиди там тихо, как мышь. Ты без моей помощи никто в этом городе, ноль!
Анна смотрела на злобное, покрасневшее, сильно потное лицо дяди. Всё встало на свои места с невероятной, пугающей чёткостью. Они совершенно не считали себя виноватыми. Ни покойная мать, ни этот пышущий здоровьем дядя Гриша. Они абсолютно искренне верили, что имеют полное моральное право распоряжаться её судьбой, ломать её жизнь ради собственного комфорта и сытого благополучия.
– Нелюди, – прошептала Анна. Она смотрела прямо в бегающие глаза дяди, и тот впервые за весь разговор неуверенно отвёл взгляд. – Вы оба – просто конченые нелюди. Вы подло украли мою жизнь.
Она резко развернулась на каблуках и быстро пошла к выходу. За её спиной Григорий что-то громко и грязно ругался, злобно гремел металлическими деталями ружья по столу, но Анна его уже не слушала. Она вышла за тяжёлую калитку, глубоко вдыхая свежий, ледяной ноябрьский воздух.
Глухая, неподъёмная ложь, которая душила её всю сознательную жизнь, наконец-то прорвалась наружу. Оставив после себя огромную пустоту, но пустоту звеняще чистую и светлую.
Пыль на фотографиях
Вернувшись в родительский дом, Анна первым делом достала с высоких пыльных антресолей большую дорожную сумку. Она двигалась по комнатам быстро, нервно швыряя вещи на кровать, словно хотела как можно скорее полностью очистить это пространство от своего многолетнего присутствия. Елена молча стояла в дверях спальни и внимательно наблюдала за стремительными сборами.
– Вы точно уверены, что хотите уехать прямо сейчас? В холодную ночь? – тихо и с сочувствием спросила она.
– Я здесь больше не останусь. Ни единого часа здесь больше не проведу, – Анна с силой захлопнула скрипучую дверцу старого шкафа. – Этот дом насквозь пропитан враньём. Каждая стена, каждая деревянная доска в полу.
Она вышла в небольшую гостиную и остановилась перед массивным советским сервантом. На его стеклянных полках аккуратными, выверенными рядами стояли фотографии в тяжёлых деревянных рамках. Мать в цветущей молодости. Мать в обнимку с дядей Гришей на фоне его первой дорогой иномарки. Мать на помпезном юбилее почтамта с почетной грамотой в руках.
Анна долго и неотрывно смотрела на эти самодовольные лица. Она чётко вспомнила, как каждую субботу, с самого раннего детства, мать строго заставляла её тщательно протирать пыль с этих рамок. «Осторожнее, Аня, ни одной пылинки не должно быть. Это наша уважаемая семья, это наша светлая память», – поучительно говорила Валентина Петровна, восседая в мягком кресле.
Анна годами, покорно ссутулившись, вытирала стёкла, бережно сдувала пылинки с изображений людей, которые в это самое время методично и безжалостно разрушали её судьбу, делили чужие заработанные деньги и втайне смеялись над её рабской покорностью.
Волна жгучей, невыносимой обиды ударила в голову. Анна схватила ближайшую рамку – ту самую, где довольная мать обнималась с ухмыляющимся дядей Гришей – и с огромной силой швырнула её на твердый пол. Стекло с оглушительным звоном брызнуло во все стороны. Затем в стену полетела вторая рамка. За ней третья.
Она методично сбрасывала их с полок, пока огромный сервант полностью не опустел. Елена стояла в дверях гостиной и даже не пыталась её остановить. Она прекрасно понимала, что Анне жизненно необходимо выпустить эту накопившуюся боль.
Среди блестящих осколков на полу осталась лежать нетронутой только одна маленькая фотография – ту, где Анне было всего пять лет, а высокий молодой мужчина с доброй, открытой улыбкой осторожно держал её на руках у наряженной новогодней ёлки. Фотография отца.
Анна присела на корточки, бережно подняла уцелевший снимок, аккуратно отряхнула его от мелких стеклянных крошек. Она заботливо завернула фотографию в свой мягкий шерстяной шарф и положила на самое дно дорожной сумки.
– Куда вы сейчас поедете? – Елена подошла чуть ближе. – У вас есть близкие друзья в других городах?
– Позвоню брату Павлу с вокзала. Поеду к нему в Питер первым же рейсом. Мы не виделись десять долгих лет. Я подробно расскажу ему всю правду, покажу эти сохраненные квитанции. Он имеет полное моральное право знать, что родной отец нас никогда не предавал. А потом... потом я поеду в Екатеринбург. К нотариусу. Официально оформлю наследство. И сдам этот проклятый дом каким-нибудь шумным летним дачникам.
Она резким, уверенным движением застегнула старую молнию на сумке. Взглянула на настенные часы.
– До вашего поезда ещё почти два часа. Мы вполне успеем дойти до железнодорожной станции пешком. Вы не против, если я поеду с вами в одном вагоне до областного центра?
Елена мягко и искренне улыбнулась.
– Буду только рада компании. У меня как раз два места в купе выкуплено, хотела ехать одна. Так что свободное место для вас точно есть.
Дорога на вокзал
Анна надела куртку, перекинула широкий ремень тяжёлой сумки через плечо. Перед тем как навсегда выйти за порог, она остановилась посреди узкого коридора.
Она окинула последним, прощальным взглядом тяжёлые дубовые двери, старые выцветшие обои в мелкий цветочек, громоздкий дисковый телефонный аппарат на тумбочке – тот самый телефон, с которого деспотичная мать годами обрубала все связи с внешним миром.
Анна достала из кармана звенящую связку ключей от дома, посмотрела на них несколько секунд, задумчиво взвешивая на ладони холодный металл. А затем просто положила их на тумбочку у зеркала. Тяжёлую входную дверь она закрыла снаружи на обычную английскую защёлку.
Они шли по темной улице Садовой в сторону небольшой железнодорожной станции. Быстро стемнело. Зажглись редкие, тусклые уличные фонари, слабо освещая грязный разбитый асфальт и глубокие лужи.
Впереди была долгая ночная дорога в тёплом, уютном поезде под мерный стук железных колёс, долгий и откровенный разговор с сестрой, которую она чудесным образом обрела только сегодня. Впереди была абсолютно целая, неизведанная новая жизнь.
Анна высоко подняла голову и посмотрела на тёмное, холодное небо над Ключевском. Впервые за свои сорок два года она чувствовала себя абсолютно свободной. У неё больше не было никаких долгов перед чудовищным прошлым. Теперь её время принадлежало только ей.
Понравилась история? Оставайтесь со мной — так я буду писать чаще