В то утро Светлана обнаружила пропажу раньше, чем поняла, что именно ищет. Рука сама скользнула по буфету, где в жестяной коробке лежали отвертки, пассатижи и моток синей изоленты. Пальцы сомкнулись на пустоте. Она замерла, перебирая в памяти вчерашний вечер. Вероника крутилась на кухне подозрительно долго, гремела ящиками, а когда Светлана спросила, что та ищет, буркнула «ножницы» и ушла, сутулясь и прижимая локоть к боку.
Она поднялась на второй этаж, еще надеясь, что ошиблась, что Вероника просто чинила молнию на рюкзаке. Но когда подошла к двери в комнату дочери и машинально нажала на ручку, дверь не подалась. Светлана отчетливо услышала, как у нее в ушах зашумела кровь.
— Вероника, открой, — сказала она.
— Я занята, мам, уроки делаю, — ответил из-за двери голос, слишком размеренный для тринадцатилетней девочки, которая еще полгода назад тараторила так, что слова налетали друг на друга.
— Ты вкрутила щеколду, — сказала Светлана, и это был не вопрос, а констатация. — Ты взяла на буфете отвертки и вкрутила щеколду. В моем доме. Ты понимаешь, что это ненормально? Ты понимаешь, что нормальные дети не запираются от собственной матери в тринадцать лет?
За дверью что-то стукнуло, может, то самое, что Вероника прятала. Светлана дернула ручку еще раз, сильнее, так что петли жалобно скрипнули, но щеколда держала крепко. И тогда она ударила ладонью по двери, раз, другой, чувствуя, как в груди поднимается то самое, горячее, что она всегда старалась загонять поглубже. Кричать на ребенка последнее дело, ей еще ее собственная мать говорила: «Света, не ори, ты ж не базарная торговка». Но мать не знала, каково это, когда твой ребенок ставит засов между тобой и собой, когда твой ребенок смотрит на тебя как на врага, когда твой ребенок врет тебе в лицо и даже не краснеет.
— Значит так, — сказала Светлана, отступая от двери и чувствуя, как бешено колотится где-то в висках, — если ты сейчас же не откроешь, я позову отца с дрелью, и он вынесет эту дверь к чертовой матери вместе с твоей щеколдой. Ты будешь жить в комнате без двери, поняла меня?
— Это моя комната, — ответила Вероника из-за двери. — Ты сама сказала, что это моя территория. Ты сама сказала, что я имею право на личное пространство. Я имею право закрыться, когда хочу побыть одна.
— Ты разбрасываешь огрызки по всей комнате и запираешься от меня на засов! — Светлана уже почти кричала, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что надо бы успокоиться, что криком она ничего не добьется. — Ты хоть понимаешь, что я могу подумать? Может, у тебя там бутылка под кроватью? Может, ты уже и куришь!
— Господи, мам, кто курит, ты чего? — в голосе Вероники прорезалось наконец что-то живое, что-то похожее на тот самый возмущенный девчачий писк, который Светлана помнила с тех времен, когда дочь еще спорила с ней из-за мультиков и не хотела надевать шапку. — Ты вообще с ума сошла? Я просто хочу, чтобы ты не заходила без стука! Ты всегда заходишь без стука! Ты вчера зашла, когда я переодевалась!
— Я тебя рожала, я тебя голой на горшок сажала, я тебя мыла с головы до ног, какие могут быть стеснения между матерью и дочерью? — Светлана уперла руки в бока, хотя дочь не могла ее видеть. — Это все отговорки, Вероника, это все фигня. Настоящая причина в другом, и я ее узнаю, можешь не сомневаться. Я из тебя вытрясу правду, даже если мне придется снести эту чертову дверь.
Вероника молчала. Светлана вдруг представила себе эту картину с такой отчетливостью, что ей стало почти физически больно: вот ее девочка, ее маленькая Ника, которая когда-то спала у нее на животе и держала ее за палец во сне, сидит сейчас на кровати, обхватив колени руками, и смотрит на дверь, на эту проклятую щеколду. И лицо у нее, наверное, несчастное и злое одновременно.
— Ладно, — сказала она наконец. — Сиди пока. Но вечером мы поговорим при отце. И щеколду я сниму. Это не обсуждается. Ты можешь повесить на дверь хоть три тонны плакатов, можешь обклеить ее скотчем, можешь написать «не входить», но запираться ты не будешь, пока живешь в моем доме, поняла? Ты еще несовершеннолетняя, и я несу за тебя ответственность. А если с тобой что-то случится, а я не смогу войти, потому что ты заперлась на свою дурацкую щеколду? Ты об этом подумала?
Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и пошла вниз, и каждый шаг по лестнице отдавался в голове, как будто она не спускалась на первый этаж собственного дома, а шла по какому-то бесконечному эскалатору в никуда. Перед глазами стояла эта проклятая металлическая задвижка, которую дочь прикрутила к дверному косяку, пока Светлана смотрела телевизор и ничего не слышала.
На кухне она включила чайник, машинально достала чашку, насыпала заварку, потом посмотрела на чашку и поставила ее обратно на стол. Пить не хотелось, есть не хотелось, хотелось только понять, в какой момент все пошло не так. В какой именно день, час, минуту ее болтливая, ласковая девочка превратилась в это угрюмое существо, которое смотрит исподлобья, отвечает односложно и запирается на щеколду.
Телефон, вспомнила Светлана, и это воспоминание было как удар под дых. Телефон, вот с чего все началось. Полгода назад Вероника поставила пароль на телефон, и когда мать попросила дать посмотреть, девочка прижала трубку к груди обеими руками и сказала «нет». Светлана тогда растерялась, а потом разозлилась.
А муж сказал: «Свет, ну правда, она уже большая, ей нужно личное пространство. Ты же не хочешь, чтобы она от тебя совсем закрылась».
Света сдалась, проглотила обиду, решила, что это и правда нормально, что у всех подростков есть секреты. Но теперь, стоя у двери с щеколдой, она поняла: это была первая линия обороны, щеколда вторая, а что будет третьей? Окно с веревочной лестницей? Побег из дома? Нар.котики? Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль, но мысль не уходила. Она прицепилась, как репей, и жгла, и пульсировала, и Света уже не могла думать ни о чем другом.
Она открыла ноутбук и залезла в родительские форумы. Это была ее тайная слабость, ее способ убедиться, что она не одна, что у других тоже дети врут, дерзят, прогуливают. Но то, что она прочитала, только подлило масла в огонь: «Если подросток запирается — это тревожный звоночек, это значит, что ему есть что скрывать, и чаще всего это что-то серьезное», «У моей дочери так начиналось, а потом я нашла у нее в сумке пре.зерва.тивы, ей четырнадцать, вы понимаете, четырнадцать!», «Мой сын запирался, чтобы курить травку, мы два года не знали, а потом его забрали в полицию. И я вам так скажу: лучше перебдеть, чем недобдеть, лучше быть цербером, чем потом хоронить ребенка». После четвертой такой истории Светлана захлопнула ноутбук так резко, что экран пошел рябью. Встала из-за стола, чувствуя, как ее трясет.
Она снова поднялась наверх и дернула ручку. Было заперто. Тогда она присела на корточки и заглянула в замочную скважину, хотя прекрасно знала, что ничего не увидит. Но она все равно припала глазом к металлической пластине и простояла так, наверное, минуты три, пока колени не заныли. И в эти три минуты она услышала, как Вероника ходит по комнате и что-то бормочет себе под нос. Это бормотание было таким неразборчивым и тревожным, что Светлана чуть не закричала прямо в скважину: «Что ты там прячешь, что ты там шепчешь, что ты там делаешь, черт тебя побери?!» — но сдержалась, выпрямилась, потерла затекшие колени и пошла звонить мужу.
— Андрей, — сказала она, как только он снял трубку. — Андрей, твоя дочь вкрутила щеколду в дверь и закрылась от меня. Она взяла отвертку, щеколду и прикрутила ее, пока я была внизу. Я сейчас снесу эту дверь к чертям и выброшу на помойку, я тебе серьезно говорю.
— Подожди, Свет, — Андрей говорил осторожно, как сапер, обезвреживающий мину, — давай спокойно. Щеколда, конечно, перебор, но давай подумаем, почему она это сделала. Может, ты опять заходила без стука? Она мне жаловалась уже, что ты…
— Что я?! — завопила Светлана. — Что я мать? Что я имею право зайти в комнату собственного ребенка, потому что я отвечаю за ее жизнь и здоровье? Что если она там наглотается таблеток, я даже не узнаю, потому что она заперлась на засов? Андрей, ты понимаешь, что это ненормально? Ты понимаешь, что нормальные дети не запираются от родителей, как от врагов? Или ты считаешь, что это нормально, а я просто истеричка, да?
— Я не считаю, что ты истеричка, — Андрей вздохнул так тяжело, что динамик захрипел. — Я считаю, что нам нужно поговорить с ней спокойно, без крика. Вечером я приеду пораньше, и мы сядем втроем и поговорим. Если она не откроет, тогда да, будем снимать дверь. Но давай сначала попробуем по-человечески, хорошо? Свет, ты меня слышишь?
— Я слышу, — сказала Светлана и отключилась
Продолжать этот разговор не было сил, потому что каждое слово Андрея звучало разумно и правильно, а она сейчас не хотела разумного и правильного. Она хотела, чтобы он приехал немедленно, снял эту дверь с петель, открутил щеколду и швырнул ее в мусорное ведро.
Но он не мог приехать, у него была работа и Света осталась в доме, где на втором этаже за запертой дверью сидело существо, которое еще недавно было ее дочерью, а теперь стало колючим, непонятным человеком, который врет, запирается и, возможно, уже вляпался во что-то такое, о чем Света боялась даже думать.
Она спустилась в подвал, нашла ящик с инструментами и принесла его наверх, поставила прямо под дверью Вероники. Если та выглянет, сразу поймет, что мать не шутит. Потом она стала ждать, и это ожидание было похоже на пытку.
В пять часов хлопнула входная дверь. Андрей действительно приехал пораньше, и Светлана, услышав его шаги в прихожей, почувствовала одновременно облегчение и новый прилив ярости. Облегчение, потому что теперь она не одна, и ярость, потому что сейчас он опять начнет ее успокаивать, опять будет играть в хорошего папочку, опять скажет: «Давай не будем рубить сплеча». А ей хотелось именно рубить, крушить, ломать эту чертову щеколду и вытрясать из дочери правду, какой бы страшной она ни была.
— Ну что, — сказал Андрей, поднимаясь по лестнице и глядя то на жену в кресле, то на ящик с инструментами, — все так серьезно?
— Серьезно, — отчеканила Светлана, не вставая. — Она не выходила пять часов. Я слышу, как она ходит и что-то бормочет. На мои вопросы не отвечает. Дверь заперта, в комнате бардак. В прошлый вторник я нашла у нее три гнилых огрызка, Андрей, три, понимаешь? Они уже пахли. Она ела яблоки и кидала огрызки под кровать. И при этом она запирается. От кого? От меня! От матери, которая ее кормит, одевает и ночей не спит! Нет, Андрей, ты мне скажи, от кого она запирается? Что она там прячет? Ты можешь мне объяснить?
Андрей подошел к двери и постучал.
— Ника, — сказал он, и голос у него был ласковый.
Света мысленно взвыла: ну почему он не может наорать, стукнуть кулаком по двери, просто сделать хоть что-то, что она сама чувствовала сейчас?
— Ника, я приехал. Давай поговорим. Мама очень расстроена, и я тоже, честно говоря, не понимаю, что происходит. Открой, пожалуйста. Мы не будем кричать, обещаю. Просто сядем и поговорим как взрослые люди.
За дверью что-то скрипнуло, потом раздались шаги, и дверь открылась. Но не полностью, а на узкую щель, в которую было видно только пол-лица Вероники, один глаз и кусок щеки, и глаз этот смотрел настороженно и затравленно, как у собаки, которую много били.
— Заходите, — сказала Вероника и отступила в глубь комнаты, и когда дверь распахнулась полностью.
Светлана увидела то, что и ожидала увидеть: горы одежды на стуле, скомканное одеяло на кровати, обертки от конфет на подоконнике. Но на щеколду она посмотрела в первую очередь и почувствовала новый приступ злости.
— Красивая щеколда, — сказала Светлана, входя в комнату и обводя взглядом пространство, как полицейский, осматривающий место преступления. — Качественная. Где взяла?
— В строительном, возле школы, — ответила Вероника, и голос у нее был тихий, но не испуганный. — Она стоила триста двадцать рублей. Я купила ее на свои деньги, которые бабушка дала. Я могу распоряжаться своими деньгами?
— Деньгами можешь, — кивнула Светлана, и кивок этот был резким, как удар. — А дверью нет. Дверь не твоя. Дом не твой. Комнату ты получила в пользование, а не в собственность. И вешать щеколды без разрешения хозяев, это, знаешь ли, свинство. Ты хоть понимаешь, что ты испортила дверной косяк? Теперь там дырки от шурупов, и когда мы снимем эту гадость, останутся уродливые дыры? Ты об этом подумала, когда прикручивала свою секретность?
— Я зашпаклюю, — сказала Вероника и поджала губы
Светлана чуть не рассмеялась истерическим смехом. Шпаклевать она собралась, ну надо же! А убираться в комнате не хочет, а вещи свои грязные не стирает, а посуду за собой не моет. Зато шпаклевать готова, лишь бы от матери отгородиться!
— Шпаклевать она будет, — проговорила Светлана вслух, и Андрей тронул ее за локоть предупреждающе. Но она выдернула руку. — Андрей, ты слышал? Наша дочь, которая не может за собой тарелку в раковину отнести, собирается шпаклевать дверной косяк. У нее, оказывается, золотые руки, просто мы не знали. А что еще ты умеешь, Вероника? Может, ты и проводку можешь поменять? Может, ты и унитаз починишь? Ты у нас, оказывается, мастер на все руки, только мать свою за человека не считаешь, да?
— А ты меня за человека считаешь? — вдруг спросила Вероника, и это было так неожиданно, что Светлана на секунду замолчала, глядя на дочь и не узнавая ее. Перед ней стояла не та маленькая Ника, которая когда-то рисовала ей открытки на Восьмое марта, а жесткий подросток со сжатыми кулаками. — Ты врываешься в мою комнату, когда хочешь, ты роешься в моих вещах, ты читаешь мои записи. Я знаю, что читаешь, я нарочно оставила листок с краю стола, и он был на другом месте, когда я вернулась из школы! Ты требуешь у меня пароль от телефона, ты заставляешь меня отчитываться за каждую минуту, проверяешь мой рюкзак, мои карманы, мою корзину для мусора! Ты мне не доверяешь вообще. Ты считаешь меня преступницей какой-то, ты уже решила, что я нарк.оманка, алкоголичка и вообще конченый человек. Хотя я ничего такого не делаю, я просто хочу, чтобы ты не лезла в мою жизнь каждые пять минут. Это что, так трудно понять?
Девочка выкрикнула это на одном дыхании, и под конец голос ее сорвался, и на глазах выступили слезы. Она сморгнула, задрала подбородок повыше и уставилась на мать с вызовом.
— Я роюсь в твоих вещах, потому что боюсь за тебя, — сказала Светлана. — Я боюсь, что ты свяжешься с плохой компанией, что тебе подсунут нарк.отики, что ты начнешь пить, курить, что с тобой что-то случится. А я даже не узнаю, потому что ты закрылась и сидишь в своей комнате, как в склепе. Я боюсь за тебя каждый день, каждую минуту. Я просыпаюсь по ночам и прислушиваюсь, дышишь ли ты. А ты говоришь мне — не лезь в мою жизнь. Вероника, это бред, ты понимаешь? Ты моя жизнь, вся моя жизнь. У меня нет другой жизни, кроме тебя, и ты хочешь, чтобы я просто стояла за дверью и ждала, пока ты соизволишь выйти?
— Я не говорю стоять за дверью, я просила стучать, прежде чем войти! — выкрикнула Вероника, и слезы наконец прорвались наружу, покатились по щекам. — Это разные вещи! Ты сама мне всегда говорила, что нужно уважать других людей, а меня ты не уважаешь, ты считаешь меня своей собственностью, как эту дверь или этот дурацкий ковер. Я не могу так больше, не могу, понимаешь?!
Андрей, который все это время молча стоял у окна и переводил взгляд с жены на дочь, как зритель на теннисном матче, вдруг шагнул вперед и положил руку Веронике на плечо. Дочь дернулась, но не стряхнула его ладонь.
— Давайте все сядем, — сказал он. — Давайте просто сядем и попробуем услышать друг друга. Я не психолог, я обычный инженер, но я точно знаю, что если мы будем продолжать в том же духе, через пару лет Ника просто съедет из дома при первой возможности и перестанет звонить, а ты Света будешь сидеть и ждать звонка. И мы все будем несчастны, и ради чего? Ради того, чтобы доказать друг другу, кто здесь главный? Ради того, чтобы выяснить, кто первый начал? Это того стоит?
Вероника всхлипнула и села на пол, прямо на ковер, скрестив ноги по-турецки, как садилась в детстве перед телевизором. Светлана вдруг увидела не враждебного подростка, а свою заплаканную девчонку в мятой футболке.
— Хорошо, — выдохнула она. — Хорошо, давай поговорим. Я обещаю не кричать. Но ты, — она посмотрела на Веронику, — ты должна мне честно ответить, есть ли у тебя что-то такое, что ты скрываешь. Что-то опасное. Что-то, о чем я должна знать, как мать. Поклянись, что ничего такого нет.
— Нет, — сказала Вероника, и посмотрела матери прямо в глаза, и взгляд этот был ясным и прямым. Светлана сразу поняла, что сейчас дочка не врет. — Нет ничего такого. Я не пью, не курю. Мне предлагали вейп в школе, и я отказалась. Я не делаю ничего плохого, мам, я просто хочу, чтобы ты стучала, вот и все. Я устала бояться, что ты войдешь в любой момент. Я устала вздрагивать от каждого шага в коридоре. Я не могу расслабиться в собственном доме, понимаешь? Это как жить в проходном дворе, честное слово.
— Но почему? — спросила Светлана, и в этом «почему» было столько искреннего, неподдельного недоумения, что Вероника горько усмехнулась. — Почему ты не можешь расслабиться при мне? Я же твоя мать, а не надзиратель. Я же тебя люблю. Я же все для тебя делаю. Почему ты меня боишься?
— Я не боюсь тебя, я устаю от тебя, — сказала Вероника. — Ты постоянно меня контролируешь. Ты спрашиваешь, где я была, с кем, что делала, о чем говорила. Ты переспрашиваешь по два раза, как будто ждешь, что я проколюсь и ты поймаешь меня на лжи. Ты заходишь в комнату без стука, и я не могу даже переодеться спокойно, не могу поплакать, если мне грустно, не могу просто полежать, потому что ты обязательно зайдешь и спросишь: «А что это ты лежишь? А почему уроки не делаешь? А что это у тебя лицо красное?» Это душит, мам, это правда душит.
— Но я же так тебя люблю, — сказала Светлана, и это прозвучало жалобно, почти умоляюще.
— Я знаю, что ты меня любишь, — ответила Вероника, и в голосе ее послышалось что-то похожее на нежность. — Но твоя любовь, как удав, понимаешь? Ты так сильно меня любишь, что ты меня душишь этой любовью. Я пытаюсь вырваться, а ты сжимаешь еще сильнее, потому что думаешь, что я убегаю от тебя.
Андрей, который все это время стоял, прислонившись спиной к стене, вдруг опустился на корточки рядом с Вероникой и взял ее за руку. Просто взял и держал, и Вероника не отняла руки, а только шмыгнула носом и опустила голову. Ее волосы упали на лицо, как занавес.
— Знаешь, Ника, — сказал отец, — твоя мама правда очень тебя любит. Это иногда слишком, я знаю, но это правда. Она не спит ночами, когда у тебя температура, она помнит все твои прививки, она знает, что ты любишь борщ без свеклы и ненавидишь манку, и она каждый раз отдельно готовит тебе, даже когда очень устает. Это тоже любовь, Ника. Такая, знаешь, сумасшедшая материнская любовь, которая не всегда умеет быть удобной.
— Я знаю, — всхлипнула Вероника. — Но пусть она тогда стучит, пап. Пусть она просто стучит, и все. Это же не трудно. Это же вообще ничего не стоит — постучать и подождать три секунды. Почему это так сложно уважать мои границы? Я не прошу отдельную квартиру, я просто прошу стучать в дверь моей комнаты, не проверять мой телефон, не читать мои записи, и не допрашивать меня каждый вечер. Я же не преступница, пап.
Светлана закрыла глаза и глубоко вдохнула, и представила себе: стучать в дверь и ждать, пока дочь скажет «войдите», и это «войдите» будет означать, что ее приглашают, что ей рады, что она не враг. Может быть, тогда Вероника перестанет вздрагивать от ее шагов в коридоре, и, может быть, тогда она сама начнет рассказывать не потому, что ее допрашивают, а потому, что ей хочется поделиться. Может быть, тогда все станет по-другому, теплее, спокойнее, без этих криков и щеколд, без этих ночных страхов и форумных страшилок, без этой бесконечной войны, в которой нет победителей.
— Хорошо, — сказала она и открыла глаза. — Я буду стучать. Честное слово. С этого дня. И телефон твой проверять не буду, если ты пообещаешь, что ничего не скрываешь от меня такого, что угрожает твоей жизни. Просто скажи мне это еще раз, глядя в глаза: мама, я не делаю ничего опасного, тебе не о чем беспокоиться.
Вероника подняла голову, посмотрела на мать прямо,без вызова и сказала, четко выговаривая каждое слово:
— Мама, я не делаю ничего опасного. Мне не нужны проблемы. Я просто подросток, который устал от того, что в его комнату врываются без стука. Это все. Больше ничего. Ты можешь мне поверить?
И Светлана, помолчав, кивнула.
— Я постараюсь поверить, — сказала она. — Но щеколду мы снимем. Она портит дверь и нервы. Я обещаю стучать, ты обещаешь не запираться, и еще ты обещаешь мне, что уберешь в комнате. По-настоящему уберешь, а не запихаешь все под кровать. Прямо сегодня. И огрызки под кровать не будешь кидать. Договорились?
— Договорились, — сказала Вероника, и вдруг улыбнулась.
Андрей, все еще сидящий на корточках, вдруг крякнул, поднялся и, хлопнув себя по коленям, сказал:
— Ну что, тогда я за отверткой? Снимем эту щеколду раздора?
— Снимай, — сказала Светлана и посмотрела на щеколду в последний раз, думая о том, что дырки от шурупов можно замазать шпаклевкой и закрасить.
А вот дырки в доверии замазываются гораздо дольше, и шпаклевка тут нужна совсем другая. Из терпения, из тех самых трех секунд ожидания под дверью.
Андрей взял отвертку, подошел к двери и начал выкручивать шурупы.
— А все-таки жалко, — сказала Вероника, когда щеколда со стуком упала на пол, блеснув медным бочком. — Я ее сама выбирала. Она красивая.
— Купим тебе что-нибудь другое, — сказал Андрей, подбирая щеколду и рассматривая ее. — Что-нибудь красивое. Ручку новую, например. С цветочками. Или с котиками. Хочешь с котиками?
— Пап, мне тринадцать, какие котики, — фыркнула Вероника, но губы у нее дергались в улыбке.
Вечером они вместе ужинали на кухне, и Вероника сказала:
— Мам, я понимаю, почему ты боялась, правда понимаю. У нас в школе у одной девочки старший брат подсел на нарко.тики. А его родители узнали только через полгода, когда он уже совсем плохой стал. Я знаю, что такое бывает, я не дурочка. Но это не мой случай, честно. Я не хочу проблем. Я хочу закончить школу с нормальными оценками и поступить куда-нибудь.
— Я понимаю, — сказала Светлана
Она действительно понимала, или ей казалось, что понимала. Это уже было первым шагом из того тупика, в который они сами себя загнали, вдвоем, мать и дочь, два человека, которые любят друг друга так сильно, что почти задушили друг друга этой любовью, но вовремя остановились, чтобы сделать вдох.
Перед сном Светлана подошла к комнате Вероники, уже без щеколды и подняла руку, чтобы толкнуть дверь, но замерла и постучала.
— Да, мам, — донеслось из-за двери, и это «да, мам» прозвучало тепло, почти как раньше, почти как в детстве.
— Я просто хотела пожелать спокойной ночи, — сказала Светлана, не открывая дверь, стоя в коридоре. — И что я тебя люблю. Даже если слишком сильно. Все равно люблю.
— Я знаю, мам, — ответила Вероника, и Светлана услышала, как она улыбается за дверью, куда теперь можно было войти. — Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.
И Светлана пошла в спальню, к мужу, который уже читал книгу в постели и поднял глаза поверх очков, когда она вошла, и спросил: «Ну что, мир?». И она кивнула, хоть мир этот был нелегкий и хрупкий.