10 июля на летней сцене ДК Горбунова пройдёт «Концерт по заявкам» группы «Крематорий». Автор «Сноба» Егор Спесивцев встретился с лидером коллектива Арменом Григоряном в самом подходящем для этого месте — Хованском крематории.
Вы уже бывали в крематории?
Один раз. Это был, по-моему, Николо-Архангельский. Мы туда пришли для интервью НТВ, нам провели экскурсию, а потом начальник крематория сказал: «Пойдёмте, посидим». Заходим к нему, а там уже стол накрыт. Смотрю, а на стене три портрета: слева — Путин, справа — Лужков, а посередине — демон огненный.
Хорошо посидели?
Просто прекрасно. Ещё нам предлагали сыграть концерт в Новосибирском крематории, но мы отказались: подумали, что это уже чересчур. Хотя у них там была прямо оборудована сцена, какие-то группы регулярно играли.
Помните, как вас увлекла тема смерти?
Всё пришло из литературы. В первую очередь, наверное, из Эдгара Аллана По: «Лигейя», «Морелла» и другие гениальные рассказы. Помните, у него была строчка: «о той, что дважды умерла, скончавшись молодой»… Потом уже появились Монтень, Ницше, Гроф, Капра, и понемногу эта тема стала воплощаться в творчестве. В первых альбомах у нас много о предопределённости конца, конечности жизни: биография героя завершалась, и повествование становилось цельным.
А применительно к себе вы о смерти когда задумались всерьёз?
Ну, я всегда знал, что это будет (смеётся). А так, чтобы всерьёз и о своей смерти… Наверное, это было здесь, в Коммунарке, когда я очень близко услышал её дыхание.
Ковид?
Да, шесть лет назад. Как потом выяснилось, лёгкие были поражены на 50%. Чувствовал я себя очень плохо, но в больницу ехать не хотел. Ни в коем случае.
Почему?
Если говорить откровенно, то мне многие друзья из тех, кто в больнице уже побывал, звонили и описывали разные ужасы. Это всё обеспеченные люди, в хороших условиях жили, но их просто привезли туда, куда сказал диспетчер. Один приятель мне рассказывал, что его привезли в какую-то больницу и поселили прямо в коридоре. Он решил пойти, простите за такие подробности, в сортир, но ему никто не помог туда добраться. Кончилась эта дорога тем, что он просто обосрался в коридоре.
Это в Москве?
В Химках, кажется. Таких рассказов было очень много: когда на людей просто не обращали внимания, привозили и бросали, кричали на всех... Так что мне очень не хотелось в больницу. Тем более, что я знаю хороших врачей, советовался с ними, Наташа (спутница Армена Григоряна и менеджер «Крематория» — Прим. ред.) за мной следила. Но в какой-то момент я стал себя чувствовать ещё хуже. Наташа заплакала, я согласился лечиться, и нам, к счастью, помогли наши друзья: меня отвезли в Коммунарку.
К Проценко?
Да, к нему. Тогда я слабо понимал, что происходит. Галлюцинировал: казалось, что вокруг меня тени какие-то ходят. К тому моменту уже многие мои знакомые попадали в больницу в похожем состоянии, а уезжали в чёрном мешке. Скрипач наш, Вадим Саралидзе (это его скрипка звучит в «Мусорном ветре» — Прим. ред.) — не пил, не курил, не вылезал из спортзала, но и его тоже не стало. Теперь к туннелю приблизился я.
Когда уже лежал в реанимации, ко мне пришли несколько человек: «космонавты» (имеются в виду врачи «красной зоны» в защитных костюмах — Прим. ред.). Смотрели на меня, а у них за спинами я видел какие-то знакомые силуэты, как в Гарри Поттере. Как будто уже и родители мои стоят. И тут один из космонавтов наклонился ко мне и спросил: «Вы тот самый «Крематорий»? Тот самый Григорян, который «Мусорный ветер» и «Безобразная Эльза»?»
«А можете спеть?»
(смеётся) Он меня об этом спросил — и задумался. Даже глаза как-то поменялись. Потом сказал: «Не волнуйся. Всё будет хорошо». И ушёл. Пришли сёстры, вкололи мне что-то. Утром проснулся, как ни в чём не бывало. Опять пришли «космонавты»: «Ну, как ты себя чувствуешь?» — спрашивают. Я говорю: «Существенно лучше. Вообще у меня концерт послезавтра. Можно я пойду? Отпустите меня на волю».
И что, отпустили?
Пришлось полежать ещё несколько дней, но из палаты я вышел обновлённым: сейчас многие говорят, что после ковида плохо себя чувствуют, дышат не так, а у меня всё наоборот стало отлично. Я даже стал лучше себя чувствовать. Только случился какой-то казус с аппетитом: у меня пропал интерес к «цветным» напиткам. Я перестал пить коньяк, вино, виски. Сначала вообще полная трезвость, но «светлые» постепенно вернулись.
Главным «космонавтом», который меня столь быстро вылечил, оказался доктор Сохликов. Нашёл его координаты и пригласил на концерт «Крематория», встретились с ним после в гримёрке. Он был уже без «скафандра»: голубоглазый и очень добрый дядька. Разговорились, и я решил спросить: «Я теперь практически не пью. Цветные напитки организм категорически отвергает. Можете вернуть меня в нормальное состояние?». Он мне ответил:
— Видите ли, мы вам вливали плазму. Скорее всего, это была плазма трезвенника. А водку вы пьёте?
— Пью.
— Ну, тогда за ваше здоровье!
Замечательно посидели. Доктор оказался обширно знаком с нашим творчеством.
Пандемия — конечно, удивительное впечатление: мало того, что Москва стояла пустая и гулять выходили по пропускам, так это ещё и по всей планете.
Мне было очень комфортно: когда эпидемия только началась, мы жили во Вьетнаме. На 90 миллионов населения у них было всего 300–400 больных, но всё равно начался карантин, мы там провели 8 месяцев. И заболеваемость не росла, потому что во Вьетнаме вообще нет общественного транспорта: местные все ездят на мотоциклах. И вот, когда последний рейс с иностранцами улетел, мы с Наташей провели чудесные дни. Наш последний альбом «Репортажи» начался именно там, с тех впечатлений: выходишь на улицу, а вокруг зомбилэнд. Ни одного пьяного туриста, вообще ни одного человека. Некоторые кафе продолжали работу, мы там сидели, иногда выходили в магазины…
По такому я тоже скучаю.
Конечно, потому что страшно комфортно. В Москве и сейчас иногда можно такое застать: когда едешь рано утром, никого нет, и город без людей прекрасен. Как только Москва наполняется людьми, она сразу перестает быть столь же красивой. Так что время было по-своему прекрасное и дало сильный творческий импульс.
Обложка «Репортажей» — не совсем в духе «Крематория». Это такая шутка?
Отчасти, но не совсем. Когда мы впервые послушали все песни в составе альбома, стало понятно, что изобразить всё это можно только в комиксах. Тогда Наташа занялась оформлением альбома: она обложку и нарисовала. И все комиксы для CD и винила, который мы сделали для релиза с Machina Records.
Там прямо комиксы?
Да, по каждой песне. Пластинка пока никак не может доехать, корабли не хотят к нам плыть. Но там будет целая газета «Крематорская правда», где все эти комиксы можно читать, как рассказы. Уже четыре месяца ждём, когда это всё до нас доберётся. А что касается обложки, она, конечно, гротескная, и с большим юмором сделана, потому что и в новых песнях много смешного. На концертах персонажи оживают и сопровождают каждую песню с экрана.
Зачем вообще «Крематорию» новые песни? «Старых» столько, что за один концерт не сыграешь.
Если мы говорим про концерты, то, действительно, у нас есть порядка 70 песен, выписанных на листочек, которые мы играем в произвольном порядке. По настроению. Музыканты давно научились все эти песни играть по щелчку, мы придумали особые жесты (приёмы, как я их называю), чтобы в динамике между ними переключаться.
Когда группа существует уже 83 года (на этих словах в зале должны смеяться!), некоторые вещи начинаешь играть по-новому. Это как шахматы: фигурки одни и те же, а партии всегда разные. Отсюда и интерес к концерту у нас самих. А новые песни… Это всегда очень непростой путь, потому что я до сих пор мыслю альбомами, и для меня важно каждый раз делать что-то новое.
Что «нового» в «Репортажах»?
Я пришёл к мультижанровости, которой у «Крематория» раньше не было в таком объёме. И музыканты достигли такого уровня, когда играть могут уже вообще всё: от электронного «Инопланетянина» до «Марго Робби» или «Бензобака», который тяготеет к арт-року — и далее по списку. Мне интересно было сделать так, чтобы песни отличались друг от друга кардинально, но не возникало ощущения эклектики. Это касается и текста, и аранжировки. Некоторые песни я сначала представлял в акустике, а в процессе работы они превращались во что-то совершенно другое, приходилось менять уже и слова… Это большая работа.
Как родилась строчка: «Лишь стопроцентный *** или полный идиот / Не мечтает оказаться у Марго Робби между ног»?
(смеётся) Прежде всего — это биологическая правда. Просто нужен был звёздный образ, но не хотелось никого обижать из «наших». А ещё мне очень нравится Марго Робби! Получилась смешная песенка с хором сексуальных маньяков и при этом достаточно откровенная. Она была очень нужна, чтобы не придавать альбому уж слишком серьёзный вид.
Надо было «Сидни Суини» назвать.
(смеётся) Тоже хороший вариант.
Получилось обойтись «без эклектики»?
Мне кажется, что да. Хотя коктейли — опасная тема, это тебе любой алкоголик скажет (смеётся). Ни в коем случае не смешивайте виноградные и зерновые!
В плане музыки этот совет тоже работает, но сейчас уже менее актуален. 40 лет назад музыкантов было найти намного сложнее: я играл с собутыльниками и соседями.
Не скучаете по собутыльникам и соседям?
Когда мы записывали первые альбомы, у нас собрались музыканты, которые просто не могли толком воплотить материал. Студия Театра Маяковского была уже оплачена, так что пришлось играть с тем, что было. Воплощение случилось отвратительным: ни в одну ноту, ни в одну долю не мог попасть вообще никто из нас. После этого мне ничего больше не оставалось, кроме как объявить, что мы играем акустический панк. Sex Pistols тогда были в моде, и мы смогли заявить о себе…
А сейчас бы не получилось?
Мне кажется, что нет. Я вообще считаю, что нашу отечественную акустику тех лет слушать невозможно: от Майка Науменко до группы «Кино» — одинаковый треск двенадцатиструнной гитары мебельного завода имени Луначарского. Да, хорошие тексты, но их воплощение… «Иллюзорный мир» был уже более-менее собранным, потому что я стал привлекать профессиональных музыкантов, появились скрипачи и приемлемый аранжимент. И очень приятно оказалось, когда тебя самого не корёжит от того, как звучит твоя песня (смеётся).
Поэтому я и думаю, что «Репортажи» удались. В творчестве главное — попытаться сделать себя сверхчеловеком. Как нам завещал товарищ Ницше. Но этот сверхчеловек может тебя убить. Если ты станешь другим, то прошлый «ты» тебе новому будет уже не нужен.
Вы «прошлый» себе нужны?
Я стараюсь себя не убивать. Хотя, конечно, прошлое — это тяжкий груз. Лучше не оборачиваться. Всё это может оставаться, и мечтать тоже необходимо, но нельзя мечтать о том, чего не бывает.
О чём вы мечтаете?
Я? О жизни светлой и смерти лёгкой.
Это как?
Чтобы без боли — и быстро. К сожалению, почти все мои друзья, которых с нами уже нет, на тот свет отошли в страшных муках. Мне бы не хотелось.
С возрастом к смерти начинаешь относиться проще?
Здесь другой момент: с каждым годом, как это ни странно, жизнь становится всё лучше. Когда не болеешь, не ощущаешь каких-то существенных ограничений, ты и в 65 чувствуешь себя на 30. Если Господь существует, он ко мне очень неплохо относится. Потому что, конечно, учитывая разные опыты, какие у меня в жизни были, такого исхода ожидать не приходилось.
Вы были близки к смерти?
Такого, наверное, не было. Лучшая терапия — наблюдать за тем, как вокруг тебя самоуничтожаются другие люди. Когда вы видите, как совершенно нормальный человек вдруг, сварив себе чего-то запрещённого, превратился в животное, сразу пропадает желание становиться таким же.
Кто для вас был таким «печальным примером»?
Этих людей было много. Прекрасные юноши, интеллектуалы, которые постепенно превратились в неизвестно что. Меня, пожалуй, спасла музыка: может быть, это косвенная причина, но я всегда должен был бежать на репетицию, на концерт… Поэтому и во всех этих «оргиях» участвовал только в качестве наблюдателя.
Про «оргии» и спрошу: правда, что у «Безобразной Эльзы» был прототип? Вы вскользь упоминали, что была какая-то «проводница в мир большого секса».
Это песня про Таню: была такая девочка из хипповского круга, которая сильно отличалась от всех остальных. Чистенькая такая, красивая, трепетная. У неё, правда, любимый певец был Барри Уайт, но…
…это не было препятствием для большого секса?
Абсолютно точно (смеётся). Не только секса, но и музыкального развития: Таня была на десять лет старше и очень много мне дала. Это было… (пауза). Мне кажется, каждому маленькому человеку лет 18-ти требуется женщина немного старше.
Теперь вопрос, беспокоящий очень давно: ваш сценический образ и засилье скрипки в музыке «Крематория» меня с самого первого прослушивания отсылали к Бобу Дилану времён One More Cup of Coffee и Hurricane, когда они выступали «цыганским театром». Я прямо вижу, как вы это всё послушали, изучили — и тоже купили шляпу, тоже лицо обмазали пеплом. Было?
Я пеплом никогда не мазался! Костя Кинчев, помню, красил глаза, а за собой я такого не замечал (смеётся). Единственное, что меня связывает с Диланом, — это кудряшки до плеч. Я всё-таки был любителем Моррисона…
По музыке так и не скажешь.
Всерьёз я Диланом никогда не увлекался. Он был немножко в стороне. Вот Джонни Кэш — да. У него, конечно, в основном перепевки, но для того времени это обычное дело. В музыке Кэша есть какая-то магия: слушаешь его гитарку и голос и чувствуешь что-то такое, чего Дилан во мне никогда не вызывал.
У Кэша просто пленительный тембр.
Это чистая правда. Для людей, которые не отличаются сильными вокальными данными (не будем показывать пальцем), тембральная окраска очень важна.
И у вас, кстати, совсем не «постарел» голос.
(смеётся) Курить бросил вовремя!
Мы как-то быстро «прошли» Майка Науменко, а у меня был о нём вопрос: мне кажется, что и «Амстердам», и «2001 год» — буквально песни Майка после Майка. И я почти уверен, что это сходство — сознательное. Мне кажется?
Тут нужно немного уточнить: я никогда не думал, что вообще буду писать песенные тексты, тем более по-русски. У меня было классическое музыкальное образование: я играл на классической гитаре по нотам, и учил меня этому выпускник консерватории — по всем законам классической гитары.
Это что за законы?
Например, он мне всегда повторял: «Большой палец не должен торчать из-за грифа!». Там же специальная поза есть: левую ногу выставляешь, гитару держишь под углом… В какой-то момент я ему принёс фотографию Джимми Хендрикса, где у него палец торчит на весь гриф: «Смотрите, как этот музыкант играет!». Он так посмотрел на этот снимок и говорит: «Наверное, он играет очень плохо!» (смеётся). В то время я с головой ушёл в классический рок-н-ролл, который был возможен только на английском.
И вы писали песни на английском?
На англо-марсианском, скажем так. Начинаешь с тех слов, которые знаешь, а дальше уже как пойдёт. Помню, с учительницей мы пытались что-то «доделать» на английском, но получалось не очень. И вдруг, после Black Sabbath, Фрэнка Заппы и всех остальных я где-то в гостях услышал четыре акустические песенки Майка. Это был первый раз, когда от рока по-русски у меня не было ощущения, что человек насилует слово.
Майк не пытался тебе чего-то такое «вкрутить», не поучал, как «Машина времени». Просто рассказывал истории. И я подумал, что мне тоже стоит писать такие «рассказы»: бытовые — и гротескные. Так появилась песня «Крылатые слоны», с которой я долго не знал, что делать. На репетициях «Атмосферного давления» (первая группа, где играл Армен Григорян — Прим. ред.) в те годы мы «мочили» группу Rush.
Но нашёлся момент и для «слонов»?
Впервые я спел эту песню на какой-то вечеринке: там все играли на гитарах, но после «Крылатых слонов» мне прямо захлопали. Стало понятно, что нужно пробовать дальше. Тогда уже как раз зарождался «русский рок», я впервые побывал на квартирнике у Кости Кинчева… Русские песни стали вполне себе актуальны в квартирах. Это, кстати, отличает наш рок от всего остального: он начался в квартирах. Больше такого нигде не было. Я слышал, что Лу Рид, по-моему, в Сан-Франциско устраивал что-то подобное…
…но там были другие квартиры!
(смеётся) Это точно.
А свою первую встречу с Цоем вы помните?
Это было в кинотеатре «Орлёнок». Там проходил фестиваль, по тем временам международный: приехали двое из группы Crosby, Stills, Nash & Young. Кажется, Кросби и Нэш. Они должны были выступать в самом конце. Поскольку это кинотеатр, гримёрка была общая, американцы нажрались очень быстро. Им принесли две кровати из номеров в гостинице, так что они были в режиме «Ванька-встанька»: встал, выпил, лёг. Легко себе представить качество их выступления, но когда они вышли на сцену, произошло чудо: музыка приобрела волшебные черты. Наши группы возвращались в гримёрку и все, как на подбор, говорили одно и то же: «Звук — говно, ничего не слышно». Звукорежиссёр, который был там один на всех, стоял за пультом уже с большим фиолетовым фингалом.
Мы тоже играли в конце и умудрились закончить выступление голосом под скрипичные трели. Работал только один микрофон, а вся остальная аппаратура была напрочь искалечена… молодой порослью русского рока! В ожидании нашего выхода я выходил «послушать» в зал, и тогда как раз вышел парень, начал играть на гитаре и петь. И тут зачем-то свет включили. Зрители начали ходить (вроде как антракт), а на парня с гитарой никто не обращал внимания. Он отпел пару песен и ушёл. Мне стало как-то жаль его: пошёл тоже в гримёрку, сказал, чтобы он не расстраивался, что это какой-то идиот свет включил, а песни у него очень хорошие и понравилось мне очень.
Вот этот парень с гитарой и был Виктор Цой.
Пока не забыл: когда мы ехали на встречу с вами, в машине (среди других песен «Крематория», игравших по кругу) включился «Мусорный ветер» — на итальянском. Какая-то женщина пела. Давно вы работаете на экспорт?
Наше возвращение на международную арену произошло очень смешно.
Мы заключили контракт с Warner Music и выпустили альбом «Охотник». Там была песенка «Бар "Под дулом револьвера"». Как-то раз нам позвонили из Сиэтла и предложили спеть эту песню по-английски. Мы с Наташей поехали в студию, я начал петь — и понял, что лучше пусть споёт носитель языка. Отдали лейблу права на фонограмму, и они стали искать человека, который смог бы это сделать лучшим образом. Нам присылали разных вокалистов, мне больше всех понравился один итальянец, но у него всё-таки был небольшой акцент, поэтому его забраковали. Потом нам прислали мальчика с высоким вокалом, псевдоним Xsis, и он подошёл как нельзя лучше. Оставалось перевести песню на английский. У меня как раз был приятель, который давно живёт в Сиэтле и хорошо знаком с одним профессором из Беркли. Попросил, чтобы они там что-нибудь сварганили.
Получилось?
Они сделали очень хорошую версию, долго правили текст: даже апострофы там какие-то убирали, хотя, казалось бы, этого никто не услышит. Получился отличный перевод, парень здорово спел, и эта песня стала локомотивом: нам предложили сделать альбом. Мы воодушевленно его сделали, а потом начались санкции, Warner Music ушли из России… Но на шесть языков наши песни успели «перевести».
Кроме итальянского (и, очевидно, английского) — это какие языки?
Французский, немецкий, испанский и китайский. С китайским языком была большая проблема. Мы с Наташей на одной вечеринке встретили девушку, которая представилась преподавателем китайского языка. Спросили, не могла бы она перевести песню «Китайский танк»: на тот момент у нас уже была английская версия, это было несколько проще. Она прислала нам перевод, мы нашли певца-китайца, послали ему этот текст и получили ответ: «Что за бредятина?».
В итоге он сам написал текст на диалекте «мандарин», всё спел сразу и на китайском, и на английском. Так у нас получился большой альбом, который по деньгам, какие я получаю как автор, за один месяц принёс больше, чем наше родное РАО (Российское Авторское Общество — Прим. ред.) платило мне в течение 20 лет.
Ещё по дороге сюда я смотрел видео, где вы поздравляете Пожарную Охрану Москвы с профессиональным праздником. Вас поймали на сжигании шляпы?
Мы, действительно, стали жечь шляпы на юбилейных концертах в Горбушке, а шикарная пожарная охрана тут же всё это убирала с вёдрами и мётлами. Мы с ребятами подружились, выпивали не раз. Когда меня позвали на экскурсию в пожарную часть на Пречистенке, я с удовольствием согласился, потому что пожарные сопровождают «Крематорий» всю нашу жизнь: мы каждую пятилетку поджигаем шляпы, они их героически тушат (смеётся).
И как раз в тему: как вы относитесь к кремации?
Здесь нужна небольшая преамбула: крематорий как здание, конечно, не вполне отражает всё то, что для меня значит это слово. И вообще вопрос деликатный. Каждый человек в силу своих религиозных убеждений — или нравственных, семейных, — предпочитает уйти из жизни тем или иным образом. Возможно, мы слишком долго прожили в Юго-Восточной Азии, но у меня сложилось впечатление, что буддисты, наверное, не дураки, если считают кремацию совершенно нормальным исходом. Я ни в коем случае не хочу никому ничего навязывать, но для меня этот вопрос решён: погребения не будет. И червей кормить я не стану, это абсолютно точно.
А дальше?
Дальше… Там уже и посмотрим, как сложится (смеётся). Вернёмся ли? Мне христианская идея о восстании из мёртвых не до конца понятна. Захочешь ли ты вообще возвращаться в этот мир?
В другом теле — тоже нет?
Я хотел бы просто исчезнуть и не возвращаться. Ни в каком виде. Моя жизнь мне кажется самодостаточной. Я не хочу проживать какие-то другие жизни. У меня она получилась… (долгая пауза) Как капсула, знаете? Моя и ничья более.
Я всю эту жизнь прожил без начальства, никто мне пальчиком не указывал, что делать. Абсолютной свободы, конечно, не было, но иллюзия была. И мне эта иллюзия очень нравится. Каждый раз, когда я представляю, что должен был бы работать в другой сфере, мне становится как-то не по себе. Спасибо Фортуне и времени, что свели меня с Музой, и та оказалась ко мне благосклонной.
«Не хочу снова рождаться. Вдруг попадётся работа скучнее?»
Конечно. Ни в коем случае! (смеётся)
У вас работа тоже непростая: я видел, как вы во время концерта в Горбушке спускались на тросе по наклонённому экрану. Это что такое было?
Предполагалось, что это я иду по лестнице жизни — от рождения до наших дней. Режиссёры предложили сделать голографические картинки, которые возникали бы на экране по мере движения. Наклон был, между прочим, 45 градусов!
Мои колени такое не пережили бы.
Я в молодости занимался футболом, так что был, как мне казалось, готов к этому спуску. Но когда я приехал на репетицию и залез наверх, я увидел пропасть (смеётся). Просто пропасть. Очень сложно было спускаться вниз со спокойным видом. Режиссеры мне говорили: «Вы знаете, это всё в голове. Вы перестаньте об этом думать, и станет гораздо легче!». А я там всё время скользил, падал, — «не думать» не получалось. Понадобилось порядка пяти репетиций по три часа, чтобы я научился ходить…
…по «лестнице жизни»!
(смеётся) Но всех превзошёл наш скрипач Юрий Кондратов, который ещё и летал с двумя «сексуальными кошками». При этом играл на скрипке! Не под фонограмму. Вот ему было гораздо, гораздо сложнее, чем мне: я просто спустился — и всё.
Но игра стоила свеч, смотрелось это красиво.
И последнее: Армен Сергеевич, для чего мы живем?
«Для того, чтобы завтра…»
Беседовал Егор Спесивцев