В случайно найденном в нижних ящиках книжного шкафа дореволюционном журнале "Вестник знания", изданного в Санкт-Петербурге в 1908 году, обнаружилась статья о Конфуции. Пройти мимо было сложно - очень интересно было узнать, как видели Конфуция в 1908 году и почему вообще обратились к этой теме. Поскольку я давно занимаюсь Китаем и пользуюсь пришедшими оттуда практиками и в работе, и для себя, было очень интересно взглянуть на жизнь Конфуция с этой неожиданной стороны.
Само чтение - это путешествие во времени, глаз быстро перестает замечать яти, но общая мелодика и строй речи переносят в неспешное и раздумчивое прошлое.
Автор статьи Генрих Моленар - выдающийся немецкий философ, социолог и общественный деятель. Конечно, он во многом использовал Китай как экран для проекций собственных идей. Моленар не был профессиональным востоковедом-китаистом, он был масштабным европейским мыслителем, развивавшим идею Огюста Конта, основателем "Позитивистского общества", убежденным пацифистом и даже создателем искусственного языка. Нельзя не обратить внимание, что в 1908 году Китай в связи с огромными внутренними противоречиями был уже на пороге Синьхайской революции, которая в 1911 году освободит страну от маньчжурского правления. Утопический взгляд Моленара на государственную систему и социальные достижения не выдерживает сопоставления с реалиями Китая того времени, а идеализацией положения женщин Моленар, несомненно, хотел уколоть европейское патриархальное общество.
Рисуя Конфуция как прото-позитивиста, Моленар делает это живо и красочно, с деталями из его повседневной жизни. Встречу Конфуция со "знаменитым метафизиком" Лао-цзы Моленар описывает со своей точки зрения, обыгрывая непостижимость основателя даосизма как недостаток сочувствия его идеям со стороны Конфуция.
Отметим, что в статье выдержало проверку временем и не вызывает желания оспорить или опровергнуть. Конечно, это замечания о культе образования и литературоцентричности. Это общее теплое описание китайцев как "от природы жизнерадостного и певучего народа". Это действительно исторически очень рано сформировавшаяся система социального лифта в виде государственных экзаменов. Это высокая степень безопасности, которая стала естественной для современных посетителей этой страны. И самое поразительное - насколько уже почти спустя сто лет сбылся его прогноз о технологическом взлете Китая:
«...если Китай может поучиться у нас всему, что касается техники и науки (он это сделает быстро и составит нам опасную конкуренцию)...»
Надеюсь, что статья будет полезна всем, кто интересуется историй Китая и его традицией. В статье есть примечания автора, они оформлены в виде сносок со звездочкой или цифрой, значения которых расшифровываются после абзаца со сноской. Мои примечания (современное написание названий и имен) приведены в скобках сразу в тексте и выделены курсивом).
КОНФУЦИЙ
История культуры
Д-р Г. Моленар.
Статья опубликована в дореволюционном российском журнале «Вестник знания» за 1908 год (номера 10–11).
Во главе ряда выдающихся людей, которые выдвинулись в деле освобождения человеческого рода от старых суеверий и пережитых условностей, нельзя не назвать человека, признанного основателем китайской государственной религии. Нам, жителям Запада, особенно необходимо более подробное ознакомление с этим великим культурным народом, нашедшим в Конфуции своего самого типичного представителя.
Обыкновенно все, что носит в себе отпечаток Китая, встречает у нас снисходительную улыбку. И все же с несравненно большим правом сын полудня мог бы посмеяться над многим, если не над большей частью наших европейских убеждений, обычаев и условий, сравнивая их с обычаями своей родины.
У нас стало считаться чуть ли не догматом, что известный уровень культуры губит народы. В доказательство этого воззрения обычно указывают на Вавилонию, Египет, Грецию, Рим, на упадок германских народов, особенно в Испании, и т. д. При этом как будто совершенно забывают обратное: блестящий пример Китая.
«Поскольку простирается наше знание, не существовало еще народа, который бы так долго мог без вреда для себя устоять на столь высоком уровне культуры, как китайский народ. В продолжение четырех тысячелетий он хранит непоколебимо свою государственность и свою культуру»*).
*) Д-р В. Шальмайер. Vererbung und Auslese im Lebenslauf der Völker («Наследственность и отбор в жизненном течении народов»).
Но так как ничего хорошего в китайцах признавать не принято, обыкновенно выдвигают упрек в том, что их древняя культура закостенела и поэтому не способна к дальнейшему развитию, и тому подобные необоснованные утверждения, которые при более точном рассмотрении оказываются предрассудками.
«Между культурными народами востока самый великий народ» находится в положении самого оклеветанного, говорит Г. фон дер Габеленц. Не следовало бы, однако, основывать суждения о великом народе на предрассудках и клевете.
Если мы, не взирая на обманчивый блеск внешней цивилизации, станем искать главных признаков истинной культуры, нам придется признать стоящим на высшей степени развития тот народ, у которого царят наиболее совершенные социальные порядки, и все свободные искусства (наука, поэзия, музыка и т. д.) достигают полного расцвета при наименьшей доле суеверий в массах и наиболее глубоком проникновении нравственности в недра народного сознания. Только здесь обеспечена прочность народной культуры.
В большинстве этих пунктов китайцы могут не только стать на одну ступень с наиболее цивилизованными нациями Запада, - во многих отношениях даже превосходить их. Если же мы и опередили их в искусстве и науке, а главное в практическом применении последних, то еще большим вопросом остается, означает ли этот подъем западной цивилизации такой значительный прогресс культуры, как мы привыкли думать. Многочисленные мнения основательных знатоков Китая и произведений китайской литературы обладают достаточной силой для исцеления нас от нашей европейской мании величия, и чтобы заставить нас признать в китайце более зрелого старшего брата, вместо полуварвара, вызывающего отчасти презрение, отчасти сострадание, того полуварвара, каким китаец представляется до сих пор для многих, если не для большинства европейцев.
Поэтому мы считаем небесполезным привести здесь несколько общих суждений о положении культуры в Китае. М. фон Брандт, бывший германский посланник в Пекине, который не особенно церемонился с китайцами, пишет в своей чрезвычайно любопытной книжке: «В стране кос» (стр. 11): «В общем можно сказать, что безопасность жизни и собственности (особенно, поскольку дело касается чужестранцев) во всех других, так называемых цивилизованных странах не гарантирована настолько, как в Китае». Г. фон Гиммельштерн говорит в своей, основанной на серьезном изучении вопроса, книге «Желтая опасность, как проблема нравственности» (стр. 74): «Китай по сравнению с почти иссякшей от тяжести воинской повинности податной силой европейских государств обладает нетронутой в смысле финансов почвой». «В сравнении с разладом внутренней политики Европы, где бесчисленные партии принципиально борются друг против друга, Китай пользуется давно испытанной государственной системой, в общем строе которой могли бы найти место все необходимые реформы. По отношению ко всем народам Европы, с их церковным расколом, национальной загнанностью и социальной неустойчивостью, китайская нация представляет цельную картину величественного согласия, при громадной территории страны». Как высоко ценится в Китае искусство, ясно видно из следующих двух цитат. В. де Новара, в своем обширном труде «Китай и китайцы» (стр. 861), сообщает: «Вряд ли на земном шаре найдется нация, любящая поэзию больше, чем китайцы. Даже рядовой обыватель предпочитает стихотворную форму обыкновенной речи». Г. Джайлс, профессор китайского языка при Кембриджском университете, указывает в своей книге «Китай и китаец» (стр. 72): «Каковы бы ни были китайцы, они прежде всего народ литературный. Они занимались и теперь занимаются литературой так усиленно, как ни один из народов». О китайском языке тот же ученый говорит (стр. 111): «Невозможно себе представить более артистического и тонкого орудия для человеческого мышления. Гимнастика ума, имеющая такое большое значение в воспитании молодежи, которую искали в изучении греческого и латинского языков, могла бы быть вполне достигнута изучением китайского языка».
Для доказательства степени прочности китайской культуры достаточно указать результат, к которому пришел Шальмайер по этому поводу в своей книге «Наследственность и отбор» (стр. 211). Он говорит: «Причину многовековой устойчивости государственности в Китае надо преимущественно искать в общем строе и обычаях, более соответствующих естественному подбору, чем учреждения и обычаи погибших культурных народов, насколько мы знаем о них, чем наши собственные учреждения».
Эти вступительные примечания не должны возбудить мысль, будто все, что носит название китайского, представляет нам в самом розовом свете и будто мы хотим обесценить всю нашу западную культуру. Но мы должны признать, что мы, высококультурные европейцы, можем еще кое-чему поучиться у культурных народов Востока. Ничто так не благоприятствует восприятию нового, как чувство недовольства старым и чувство раскаяния. Это именно и предлагает Конфуций. Нам необходимо немного этого облагораживающего самосознания, если мы хотим извлечь ту пользу из возвышенного учения далекого востока, которую мы можем найти в нем. Ех oriente lux! («С Востока- свет!»)- эти слова содержат двойную правду.
Там, где восходит солнце, берет начало величайшая мудрость человечества; и то, что кажется нам в настоящее время результатом глубокого размышления и основательного исследования, сияет уже на заре всемирной истории, там, где она выдвигается из неисследованного мрака древности. Евангелие чистой человечности, которое представляется нам в итоге всей духовной и нравственной борьбы последних столетий, и которое лишь немногие свободно и смело исповедуют, было главным содержанием учения великого китайского философа, который не может не казаться нам еще более возвышенным оттого, что он единственный из основателей великих религий, на кого не смотрели, как на бога или полубога, хотя, конечно, и его жизнь связана с разнообразными легендами.
Впрочем, взгляд на Конфуция, как основателя религии, не совсем правилен. Он был скорее консерватором, чем реформатором, и всегда считал своим долгом собирать и приводить в систему учения великих умов древности с тем, чтобы по возможности ясно передать их и главным образом к осуществлению их в жизни. То, что больше всего должно поразить нас в китайском народе, это гармония между теорией и практикой, между долгом и волей, религией и политикой. Это обстоятельство ясно выражено у самых известных учителей китайского народа, и величие Конфуция заключается, собственно, в том, что он сочетал свои действия со своим учением, и посреди всеобщего упадка представлял блестящий пример чистейшей добродетели, никогда не изменяя своей миссии снова обновить древние испытанные законы нравственности и таким путем направлять свое отечество к лучшим временам. Ему самому не пришлось дождаться этих времен, - жизнь его была, как жизнь всех великих людей, тяжелым испытанием, но то, что он сеял, дало грандиозную жатву. Быть может, никогда человеку не удавалось так глубоко запечатлеть на великом народе свою индивидуальность, как это сделал Конфуций.
Но, однако пора рассмотреть ближе жизнь этого замечательного человека. Его китайское имя было Чжун-Ни. Конфуциус - это латинская форма, созданная иезуитами из Кун-Фу-Цзы. Фу - значит высший чиновник, Цзы - мастер. Род его насчитывал предков вплоть до трехтысячного года до Р. Хр. К его предкам причисляется царский род Чин (Инь), и при господстве династии Тшау (Чжоу) предки его были частью герцогами, частью министрами и военачальниками.
Отец его Хей (Кун Хэ), начальник крепости Тзау (Цзоу) в провинции Шань-дунь, был известен, как храбрый и отважный воин. Не имея ни одного сына, он в возрасте 70 лет от роду вновь женился на младшей дочери своего соседа по имени Тшинь-Тсае (Янь Чжэнцзай), которая родила ему в 551 или 550 году до Р. Хр. Конфуция. Как гласит предание, мать произвела его на свет в дупле тутового дерева. Когда ему было три года, он потерял своего отца. О ранней юности его ничего неизвестно. В детских играх своих он особенно предпочтение отдавал тем церемониям, которым впоследствии придавал такое большое значение.
15 лет он начал учиться. Под этим следует понимать, должно быть, «великое знание», которое в те времена составляло удел знатных и состояло в «шести свободных искусствах» (церемония, музыка, стрельба из лука, искусство править лошадьми и наконец умение писать и считать). Он жил в очень скудных материальных условиях. Женился он в 19 лет. На следующий год у него родился сын, которому он дал имя Ле (т.е. карп), потому что герцог Лу прислал ему в подарок карпа. Этот подарок может служить доказательством, что он уже в юности привлекал к себе общественное внимание. Первой его службой была должность надсмотрщика над магазином зерна, второй - должность инспектора экономии. В обеих службах он проявлял строгое отношение к своим обязанностям. В 22 года он стал заниматься преподаванием. Требования, которые он предъявлял к желающим стать его учениками, заключались в неподдельном желании знаний и в определенной степени способности. «Если я помогаю кому-либо обогнуть один угол, и он не может сам обогнуть два других угла, я бросаю заниматься с ним», - таков был его основной педагогический принцип. Мать его умерла в 528 году. В продолжение 3-х траурных годов, во время которых китаец не может занимать никакой должности, он, по-видимому, предавался усердному изучению истории, литературы и государственного строя. В 30 лет Конфуций (как он сам говорит) чувствовал, что выработка его миросозерцания закончена. В 517 г. его слава педагога настолько окрепла, что он сделался воспитателем двух сыновей министра. Через их посредничество осуществилось его заветное желание очутиться в столице государства, чтобы там у самого источника изучать церемонии и классические предания древности. Резиденцией императоров в то время служил город Ло (Лоян) (теперь Хонанфу) (Хонанфу -старое административное название Лояна, дословно «управа округа Хэнань»), находившийся в провинции Хонан. В то время Пекин еще был татарский город, и лишь значительно позже (в 13 столетии после Р.Хр.) он сделался столицей государства. Во время Конфуция политические условия Китая были чрезвычайно печальны и сравнить их можно лишь с самым мрачным периодом развития системы мелких государств в Германии, в 17 и 18 столетии. Император Кинг (Цзин-ван II) играл здесь лишь пассивную роль. В действительности государство распадалось на 13 больших и множество мелких княжеств, которые воевали друг с другом.
В зале предков Императорского дворца в Ло, Конфуций увидел золотую статую, изображающую человека, губы которого были сколоты тремя иглами, на спине которого красовалась надпись приблизительно следующего содержания:
«В древности люди говорили мало. Было полезно подражать им, потому что те, которые много говорят, не сомневаются в том, что говорят много лишнего.
«Каждый должен работать столько, сколько необходимо. Если же он работает сверх своих сил - он только увеличит свои заботы и разочарования. Даже в лучших стремлениях надо знать меру.
«Не хлопочи чрезмерно о развлечениях или о покое; кто хлопочет об этом, никогда не обретет ни того, ни другого.
«Не делай того, о чем ты можешь пожалеть когда-либо.
«Не упускай возможности устранить зло, хотя бы оно было незначительно. Кто не противятся малым несправедливостям, должен будет вскоре пойти навстречу большей несправедливости», и т. д.
Эта надпись свидетельствует о том, на какой высокой ступени нравственного сознания стояли китайцы еще за много лет до Конфуция. Эти поучения произвели на Конфуция весьма сильное впечатление и явились краеугольным камнем, положенным в основу его дальнейшего учения.
В Ло, Конфуций встретился со знаменитым метафизиком Лао-Цзы, основателем даосизма, который до нынешнего времени играет в Китае, наряду с конфуцианством и буддизмом, большую роль. Культ Лао-Цзы, ставящий метафизическую основу на главное место, имеет много сходства с рационалистическим учением неоплатонизма. Но в общем, кажется, Лао-Цзы имел довольно разумные взгляды и сам по себе он во всяком случае не ответствен за те грубые суеверия, в которые впоследствии выродилось его учение в устах его последователей. Несмотря на это, Конфуций, отрицательно относясь к метафизике, очевидно весьма мало сочувствовал этому ученому теософу. Он говорил напр. своим ученикам: «Я знаю, как плавают рыбы, как летают птицы, и бегают звери. Бегающих можно поймать, плавающих - поймать в сети, в летающих можно стрелять в лет. Но я не могу себе представить, как змей, например, вздымается над тучами и возносится к небу. Сегодня я видел Лао-Цзы. Его я могу сравнить с подобным змеем».
Прожив в столице один год, Конфуций вернулся на родину, но пробыл там недолго, так как политические условия были здесь невыносимы. Он отправился со своими учениками из Лу в соседнее княжество Тзе (Ци). В пути они встретили рыдающую женщину. Конфуций осведомился о причинах ее горя и узнал, что ее отец, муж и сын растерзаны тигром. На вопрос Конфуция, отчего она не покидает эту местность, женщина возразила: потому, что здесь правительство не угнетает население. Тогда Конфуций обратился к своим ученикам со следующими словами: «Вы видите: правительство притеснителей оказывается хуже тигра».
Когда владетель провинции Тце (Ци) хотел назначить Конфуция начальником какого-то дальнего города, чтобы отделаться от докучливого проповедника добродетели, Конфуций отказался от этой чести со словами: «Настоящий гражданин принимает награды лишь за оказанные услуги. Я давал представителю власти советы, но он не последовал им, теперь он хочет дать мне это место. Он не понимает меня».
Однажды мандарин-правитель спросил его, в чем состоит хорошее правление. Конфуций ответил ему: «Хорошее правление состоит в том, чтобы правитель был правителем, министр - министром, отец - отцом, а сын - сыном». Благодаря своему отношению к правителям, наш философ вскоре потерял их симпатию и, покинув Тце (Ци), вернулся в Лу. Здесь он прожил 14 лет, не занимая никакой должности, усердно занимаясь изучением поэзии, истории, церемоний и музыки. Семейные его обстоятельства были не особенно счастливы. Его сдержанное отношение к своему сыну ученики его считают за добродетель, но это отношение скорее заслуживает порицания. Развелся ли он со своей женой, не установлено, но во всяком случае его отношение к ней не было сердечным. Когда сын его не переставал грустить об умершей матери и после установленного срока траура, отец приказал ему, чтобы он перестал тосковать, послушный сын осушил свои слезы. Но все же Конфуций не был бессердечным: говорят, он чрезвычайно грустил о потере своего любимого ученика Ен Хуи (Янь Хуэя).
Вообще он был склонен к меланхолии, но его стоическое отношение всегда побеждало его настроение.
Около 500 лет до Р. Хр. Конфуций сделался начальником города Чун-Ту (Чжунду). Он ввел здесь такой образцовый порядок, что правители примыкавших государств подражали его правлению. Вслед за этим он получил назначение на пост «советника сельского хозяйства», а потом министра юстиции области. «С его назначением, гласит предание, исчезло преступление, и книга наказаний не находила более применения». Без сомнения, это сообщение преувеличено, но оно тем не менее весьма характерно. Типичным для этого отношения к юстиции является то обстоятельство, что отца, жалующегося на непочтительность своего сына, он посадил в тюрьму вместе с сыном, мотивируя свое обращение с отцом тем, что он должен был лучше воспитать сына.
За время участия Конфуция в правлении, государство Лу настолько поднялось, что вызвало зависть соседних правителей. Они стали отвлекать правителя Лу от его государственных дел, их стремления увенчались успехом. Ему прислали, напр., 80 прекрасных танцовщиц, которые ему так вскружили голову, что он стал пренебрегать своими обязанностями. Вскоре они принудили Конфуция отказаться от своего поста. Для последнего началась тогда тяжелая, необеспеченная жизнь, продолжавшаяся 13 лет. Он бродил из государства в государство. С тяжелым сердцем покинул он родину, изливая свое горе в стихах. Его, как обычно, сопровождали ученики. Прежде всего он отправился в область Вей, правитель которой, как и все китайские властелины, совершенно не был пригоден для своей роли. Имя Конфуция было так известно, что князь обеспечил его доходом в 6000 гарнцев зерна. Однажды, когда он ехал по городу с Конфуцием, народ встретил их криками: «Впереди - порок, позади - добродетель!». Странствуя и не находя удовлетворяющего его занятия, Конфуций жаловался: «Если бы какой-либо властелин уделил мне должность на 12 месяцев, - я мог бы создать что-нибудь выдающееся. За три года я довел бы образ правления до совершенства». Иногда Конфуций находился в большой нужде и бывал покинут всеми друзьями. Но он никогда не терял душевного равновесия, и даже при таких обстоятельствах не оставлял обычного удовольствия игры на арфе, сопровождаемой пением.
Правитель Тсу (Чу) решил подарить Конфуцию значительное имение, но министр отсоветовал ему, высказав опасение, что Конфуция окружит много народа, и что он наконец сделается властелином всей области. Один из учеников Конфуция, будучи военачальником в Лу, отличался успехом в войне против Тсу (имеется в виду Жань Ю, который находился на службе в Лу. В 484 году до н. э. на царство Лу напали войска северного царства Ци, в некоторых переводах или пересказах из-за схожести контекста войн возникает путаница с Чу/Тсу). Его спросили, от кого он научился такому искусству. Он сказал: «от Конфуция», и стал превозносить его. Тогда властитель Лу призвал философа обратно на родину. Конфуцию в то время было 69 лет, но и теперь ему не были суждены безмятежные дни. Никто не следовал его советам и ему приходилось довольствоваться тем, что он собирал старых классиков, приводил их в порядок и снабжал комментариями. Плоды его работ над великими классиками, до сего времени свято чтимые китайцами, называются «пятикнижием». Отдельные части пятикнижия таковы:
1) И-Цзин, или книга превращений,
2) Шу-Цзин, или древняя история,
3) Ши-Цзин, или книга песен,
4) Ли-Цзин, или книга церемоний,
5) Чунь-цю (т. е. весна и осень) - хроника герцогства Лу от 721-480 г. до Р. Хр.
Только последнюю книгу можно с некоторой уверенностью приписать Конфуцию. Самое большое значение он придавал книге И-Цзин. «Если я мог бы продолжать свою жизнь, говорил он, я посвятил бы 50 лет этой книге и стал бы тогда совершенным». В один год Конфуций закончил этот большой исторический труд, который, по словам выдающегося исследователя, Менциуса (Мэн-цзы), можно сравнить по значению только с упорядочением вод.
Наружность Конфуция нам мало известна. Г. фон дер Габеленц рисует по некоторым довольно достоверным источникам следующий портрет его: «Он был высокого роста, приблизительно 2 метра вышины; его лоб был широкий и чрезвычайно высокий, нос вогнут и по нашим понятиям плоский, уши большие, - по мнению китайцев это признак открытого характера, рот довольно широкий, и продолговатые, широкие, прямо расположенные глаза придавали его лицу выражение приветливости и юмора. Предание приписывает ему 49 странностей. В своих привычках он был очень верен и неизменен. Он ел немного, но желал, чтобы все было чисто приготовлено и хорошо подано. За едой он не разговаривал».
Он был полон доброты. Если умирал кто-либо из его друзей, не имеющий родных, он принимал на себя заботы о его похоронах. Все мелочи из его будничной жизни, которые сообщают его ученики, доказывают, как высоко они ставили его. Для нас они имеют лишь второстепенную важность, но тем важнее для нас его учение, к которому мы и перейдем.
Изречения Конфуция
1) О себе и о задаче истинного мудреца Конфуций говорил: «Я следую преданию и ничего не изобретаю». - «Надо противостоять чужим принципам, потому что они вредны». - «Если бы страной управляли добрые мужи в продолжение 100 лет, они могли бы преодолеть зло и отменить смертную казнь». - «Кто дотрагивается до красной краски, делается красным, кто дотрагивается до лака - становится черным; поэтому мудрец внимательно следит за теми, с кем он встречается». «У меня нет тайн. Расследовать тайны, творить чудесное во имя того, чтобы следующие поколения говорили обо мне - этого я бы не хотел».
2) Религия и культ. Имя Бога (Шанг-Ти (Шан-ди) т. е. высший царь) лишь изредка встречается в изречениях Конфуция. Личное понимание Бога совершенно исчезает у него. Небо и земля для него, как вообще для китайца, служат основой. Конфуций говорит о небе: «Дыхание верховного неба безмолвно. Небо не говорит, но открывается в правильных законах природы. Когда народ сходит с верного пути, Шанг-Ти также уничтожает небесный порядок».
Вообще Конфуций говорил очень неохотно о религии. Когда его ученики стали допрашивать его по этому поводу, он возразил: «А что говорит небо? 4 времени года правильно возвращаются, и 100 вещей возникают, а что говорит еще небо?»
Этот ненарушимый порядок в природе должен был служить тому воззрению, что существует твердо установленная закономерность и предопределение (минг). «Мудрец чтит три вещи: он почитает предопределение неба, почитает великих людей и заветы мудрецов. Мудрец не обращается к небу с угрозою, не опускает сердито свои взоры вниз к людям, и поэтому он легко относится к своей судьбе, тогда как лишенный мудрости направляется по опасным дорогам в поисках за своим счастьем».
Конфуций неохотно говорил о духах. На вопрос, в чем состоит истинная мудрость, он ответил: «Стремиться к осуществлению прав народа, почитать духов (покойных), но держать себя в отдалении от них». Он избегал также вопросов о загробном мире. Когда его спросили, как служить усопшим и духам, он сказал: «Ты еще не умеешь служить людям, как же сумеешь ты служить усопшим и духам?»
Когда кто-то спросил его о мертвых, Конфуций возразил: «Ты не знаешь еще жизни, как хочешь ты знать смерть?» Один ученик спросил его, знают ли мертвые, что происходит на земле. Конфуций ответил: «Если бы я сказал, что мертвые знают о том, что происходит на земле, я боюсь, что благочестивые сыновья и покорные внуки бросили бы жизнь и с тали бы служить почившим. А если бы я сказал, что мертвые ничего не знают о земле, я боюсь, что нечестивые сыновья пренебрегали бы обязанностями по отношению к усопшим и не хоронили бы их».
Конфуций не уверен в присутствии теней умерших во время принесения жертв: он приносил жертвы, словно умершие присутствовали при этом, почитал духов, как если бы они находились возле него. Что Конфуций не признавал бессмертия души, ясно из следующего: «После того, как солнце достигает зенита - оно начинает склоняться к западу после того, как луна достигает полнолуния - она начинает уменьшаться; все на небе и на земле доходит до максимума и уменьшается и со временем и вовсе иссякает и выдыхается; насколько несомненнее этот процесс у людей и у теней усопших». В одном месте Конфуций называет даже четвертым великим преступлением вызывание духов и теней умерших.
Что касается религиозного культа, то безличное понимание Конфуцием неба, ясно доказывает, что самая мысль о возможности достичь чего-либо молитвами и жертвами не подходит к его системе. Но все же он подчинялся древним обычаям и не был свободен от суеверия.
3) Семья и брак. Резкое подразделение полов в Китае Конфуций проповедует в следующих изречениях: «Существует обычай, что у мужа и жены не должно быть общего сосуда, за исключением жертвоприношения, это должно служить плотиной для народа. Если хозяина нет дома, приятель только по важному поводу зайдет в дом, и этот обычай должен народу служить плотиной». Конфуций говорил: «Если бы люди любили добродетель, как любят прекрасные лица!» «Женщине место дома, а мужчине принадлежит внешний мир. Если муж и жена правильно поставлены - великое право царит на небе и на земле».
«Отец должен быть отцом, сын - сыном, старший брат - старшим братом 1), муж - мужем, жена - женой, тогда семья на верном пути. И если каждая семья так направлена - все царство на верном пути.
1)у китайцев нет слова для брата и сестры вообще, а только для старшего и для младшего брата. После смерти отца на старшего брата возлагается обязанность служения предкам, а также он унаследывает полномочия отца.
«Замужество женщины - великое право неба и земли. Если небо и земля не соединяются, то не создаются 10.000 вещей. Брак начало и конечная цель человека». Конфуций ставит брак очень высоко. Когда его спрашивали о главном в правлении, - он выставил 3 главных пункта:
Разница между мужчиной и женщиной, любовь отца к ребенку, почтение подданного к властелину.
«В доме жена служит для того, чтобы руководить обрядами в храме, чтить память усопших, а во внешнем мире - чтобы соблюдать правильные обычаи и отношения».
«Женщина, говорит Конфуций, главное лицо в любви, не следует ли уважать ее?»
Древний и чрезвычайно мудрый закон в Китае запрещал мужчине жениться на своей родственнице. За этот закон многократно высказывается Конфуций.
Для развода Конфуций называет 7 достаточных оснований: 1) Непослушание к отцу и матери (мужа), 2) бездетность, 3) прелюбодеяние, 4) отвращение и ревность, 5) дурная болезнь, 6) невыносимая болтливость, 7) обкрадывание мужа женой. Но в трех случаях муж не должен бросать жену: 1) если в то время, когда она выходила замуж, у нее были родители, а теперь умерли, и она не может вернуться к ним, 2) если она три года носила траур по родителям мужа, 3) если она раньше была бедна и занимала низкое положение, а теперь уже богата и пользуется почетом. Конфуций предостерегал от чересчур спешных разводов.
4) Правительство и государство. На вопрос, что составляет самое главное в деле правления, Конфуций ответил: «Достаточно пищи, достаточно армии и доверие народа». Если же невозможно удовлетворение всем трем требованиям, от чего следует отказаться в таком случае? «От армии». Если же и оставшиеся два требования невыполнимы? «Следует отказаться от требования питания, так как все умирали спокон веков, но, если правительство утратило доверие народа - нет возможности существовать».
Когда некто спросил его: народ так многочислен; что можно сделать для его блага? Конфуций ответил: «Сделай его богатым и когда он разбогатеет, просвещай его!» Сколько правды в этой простой фразе! Какая диаметральная противоположность с учением христианства, проповедующего в теории: «Блаженны нищие», а на практике поддерживающего обирание народа богатыми классами.
«Кто правит добродетельно, уподобляется полярной звезде. Она стоит на своем месте и все другие звезды кружатся вокруг нее. Если ты станешь править народом только путем приказаний и держишь его в повиновении только приказаниями - народ потеряет чувство стыда и будет стремиться освободиться от тебя. Но если ты правишь народом помощью добродетели и вводишь порядок путем благочестивых обрядов, народ сохраняет совесть и прогрессирует».
«Если бы у нас был настоящий правитель - народ в 30 лет стал бы гуманным». «Властитель должен быть матерью и отцом народа». «Кто не может управлять народом, оставляет пути добродетели и закона и применяет кары и наказания - уподобляется вознице, который отбрасывает узду и вожжи и применяет лишь кнут; он несомненно испортит и сломает повозку».
Конфуций был ярым противником повышения податей. Он говорил: «Мудрый властелин не истощает своих прибылей, но оставляет немного для народа». «Если у народа избыток, разве может грозить нужда властителю? Но народ может нуждаться, тогда как властитель будет пользоваться избытком». Конфуций не сочувствовал войне, хотя он не отрицал ее принципиально, как мы могли заметить. «Рассудок важнее, нежели смелость», говорил он. Когда его спросили, кого бы он взял с собой на войну, он ответил: «не того человека, который не задумавшись бросился бы на тигра или переплыл бы реку, рискуя жизнью без угрызений совести, но человека, который предусмотрительно осмотрел бы раньше все, начертил план, а потом бы выполнил его». Он всегда возвращался к изречениям: «пример лучше кары». «Добродетель мудрецов точно ветер, добродетель малых людей подобна траве; когда подует ветер - трава должна наклониться». «Если применяют кары, не поставив народ на необходимый уровень образования - это жестокость, если преступлений не предупреждать - это деспотизм».
Между 3000 видов преступления, говорил Конфуций, нет преступления большего, чем бессердечность; красиво следующее изречение: «Выслушивать жалобы, разрешать процессы я могу, как всякий другой. Но надо так сделать, чтобы не было жалоб. Старики, выслушивая обвинения, боролись с преступным намерением, а не с человеком. Они расследовали причину, по которой совершилось преступление, и не ограничивались только человеком, совершившим преступление, и наказанием его. Властитель и народ действовали согласно. Но теперь борются не с преступным намерениями, а с преступниками и стремятся казнить их: это называется действовать против законов стариков».
У Конфуция было 3000 учеников, между ними около 70 приближенных, из которых Амиот (Жан Жозеф Мари Амьо, Jean Joseph Marie Amiot, 1718–1793 - знаменитый французский ученый-иезуит, астроном, переводчик и один из величайших первопроходцев европейского китаеведения) насчитывает 12 особенно интимных. Это обстоятельство странно напоминает Иисуса, как, вообще, многие рассказы о Христе напоминают предания далекого Востока. Несмотря на большое число учеников, которые собирали и записывали его изречения и диалоги, учение Конфуция было почти совершенно забыто за последующие смутные политические эпохи. К тому же за три года до Р. Хр. император Ши-хуан-ди из династии Цинь отдал приказ сжечь все книги в государстве, чтобы сломить влияние мандаринов. Хотя властитель Лу велел после смерти Конфуция воздвигнуть ему храмы, однако прошло еще 500 лет, пока ввели во всех школах Китая обряд жертвоприношения в честь великого мудреца. Только при господстве теперешней династии была введена эта высокая почесть, оставшаяся неизменной вплоть до наших дней. Из его последователей особенно выдвинулся по духу и характеру его земляк Мэн-цзы в 4 столетии до Р. Хр. Он вел приблизительно такую же скитальческую жизнь, как и Конфуций. Конфуций был истый феодальный аристократ, ожидавший благих последствий от доброго примера властелина. Мэн-цзы, настроенный более демократично, относился к властелинам совершенно иначе, хотя, судя по его привычкам, он куда ближе подходил к феодалам, чем аристократический по духу, но скромный и нетребовательный Конфуций.
«Все для народа» - было учением Мэн-цзы. «Народ», говорил он, «главный решающий элемент в стране; затем следуют божества землепашества; значение правителя самое малое». В другом месте он говорит: «Если властелин смотрит на своих министров, как на свои руки и ноги, то они видят в нем свое сердце и желудок». «Vox populi - vox dei» («глас народа – глас Божий»)- эта точка зрения встречается уже у Мэн-цзы. Он говорит: «Небо видит то, что видит мой народ. Небо слышит так, как слышит мой народ». Эта глубоко социальная черта проходит через всю китайскую культуру и политику. Китайскую государственность с полным правом называли самой демократической на всем земном шаре. Как при рождении каждый американец - в известном смысле обладает патентом на звание президента Соединенных Штатов, так и в Китае сын честных родителей может при помощи таланта и энергии достичь самого высокого положения.
Исключение составляют лишь некоторые классы, каковы, между проч., лакеи и актеры. Зато крестьянский класс в большом почете. Крупное землевладение почти не существует. Условия в Китае должны бы вызвать восторг Генри Джорджа и всех земельных реформаторов, так как государство является единственным владельцем всей земли, которая распределена так, что у каждого жителя имеется если не пашня и корова, то, по крайней мере, свой участок и свинья. Дворянство здесь очень ограничено, так как личные заслуги обыкновенно переходят не к наследникам, а к предкам, потому что здравомыслящий китаец находит, что заслуги честного человека должны быть поставлены скорее в счет его отцу и деду, чем сыну или внуку. Перед влиянием чиновника исчезает могущество дворянства, власть духовенства и богатства. В Китае, по крайней мере теоретически, проведена платоническая идея господства самых мудрых и самых ученых, хотя надо сказать, что продажа должностей, особенно распространенная при теперешней династии, часто подрывает этот принцип свободной конкуренции самых способных и талантливых людей. Тем не менее в Китае неспособному человеку нелегко обрести высшую должность. Критика и народный контроль над деятельностью наивысших лиц в Китае - явление заурядное. Оно повело даже к особому устройству, которым в такой определенной формы не обладает ни одно западное государство. В Пекине существует особая наблюдательная коллегия, задача которой состоит в том, чтобы следить за действиями царя и указывать поступки, заслуживающие порицания. При этом не обходится без примеров геройского выполнения этой миссии, зачастую влекущей за собой самоубийство исполнившего свой долг.
Я совершенно не намерен сделать здесь односторонний набросок китайской культуры, ни представлять ее в одних только розовых красках, так как несомненно, что эта культура имеет также серьезные теневые стороны. Насколько Китай в климатическом и географическом отношении представляет страну громадных контрастов, настолько же эти контрасты заметны в социальном и этическом отношениях. Смена богатых урожаев страшным голодом так же характерна для Китая, как смена самой мирной эпохи необузданными взрывами народных страстей. Было бы чрезвычайно наивно думать, что китайцы представляют народ, закостенелый в старых привычках. История показывает, что здесь также происходило беспрерывное развитие, из которого мы, жители запада, могли бы извлечь громадную пользу, если бы могли отрешиться хотя бы отчасти от высокомерной кичливости нашей цивилизацией. Так, например, в Китае давно уже произведен опыт создания социального государства, опыт, еще предстоящий нам. В XI-м столетии после Р. Хр., т. е. еще до крестовых походов, великий министр Ван-ань-ши ввел государственный социализм с исключительными налогами на богатых. К сожалению, труд этого благородного человека потерпел крушение за скудостью средств к осуществлению. Испорченность чиновников, вообще, является одной из самых мрачных сторон полуденного царства. Судейское и тюремное дело также находятся в довольно печальном состоянии. Однако, чувство справедливости чрезвычайно развито у китайцев, и, быть может, с этим связано то обстоятельство, что китайский купец не имеет себе равного по честности, хотя он и занимает здесь менее почетное место, нежели ремесленник, который в свою очередь стоит ниже, чем крестьянин. Это чувство честности, так глубоко проникшее в народное сознание, надо безусловно поставить выше, чем очень идеальную, но зато очень редко выполняемую основу христианства: «люби ближнего, как самого себя», или же «люби врагов твоих». Последнего Конфуций совершенно правильно называет фальшивым принципом и признает справедливость стоящей выше любви.
Но в чем мы должны признать безусловное превосходство китайцев над так называемыми христианскими народами, - так это в следующем неоспоримом факте: их нравственная основа, выраженная в классических трудах, значительно чаще применяются на практике, чем учение христианства на нашем Западе. Другими словами, у нас религия в большинстве случаев только украшение, тогда как в Китае это действительно жизненная сила.
Благодаря этому, религия не теряется в безудержных и метафизических мечтаниях, но упорядочивает и сближает с идеалом настоящее положение действительной жизни. Теософический даосизм и отрицающий мир буддизм мы можем здесь игнорировать. Хотя оба направления имеют в Китае многочисленных приверженцев, но все же им никогда не удастся заслонить главную государственную религию Китая, душой которой является культ предков. Благодаря этому культу с самого раннего детства китайцам внушается святость семейных уз и любовь к родине. Этим путем в них будят и укрепляют те добрые свойства, которыми обеспечили в продолжение 4-х тысяч лет существование этого огромного царства. То обстоятельство, что в низших слоях народа расцветает пышным цветком суеверие, - не должно вызывать особого удивления. Зато образованные китайцы (и как мы видим по Конфуцию, уже несколько тысяч лет тому назад) поднялись до свободы мышления, которая кажется тем более поразительной, что отвлеченная наука, которая, в сущности, только и освободила нас от суеверия, совершенно не была развита у них. Уровень познаний их не подымает выше простого эмпиризма: они не идут дальше наблюдения и применения данных явлений, не выводя тех общих законов науки, которые направили жителей Запада к гигантскому духовному и техническому прогрессу. Быть может, мы чересчур увлекаемся этим прогрессом: в погоне за беспрерывным повышением пульса жизни мы забываем и пренебрегаем ее сущностью.
Итак, если Китай может поучиться у нас всему, что касается техники и науки (он это сделает быстро и составит нам опасную конкуренцию), то мы должны были бы поучиться у китайцев практическому искусству жить и прежде всего взять себе в пример их естественную и поэтическую религию, которая, очищенная от некоторых фетишистских пережитков, стала бы более близкой к тому идеалу человеческой религии, какой изобразил Огюст Конт (Огюст Конт, Auguste Comte, 1798–1857, знаменитый французский философ и социолог) в середине прошлого столетия, - чем какая бы то ни была религиозная система земного шара.
Естественно, что почти безнадежным должен казаться опыт навязать просвещенному китайцу, которого отделяет лишь один шаг от научного позитивизма, - веру, еще целиком охваченную теологическим туманом. Фактически успехи христианской миссии в Китае крайне плачевны. Хотя китаец подходит ко всем вероисповеданиям с большой терпимостью, выражая этим свою высокую нравственность; хотя, далее, он далеко не равнодушен к чужим религиям, как доказывается успех буддизма, хотя, наконец, в продолжение 300 лет европейские, американские, протестантские и католические миссионеры осаждают эту страну (не говоря уже о старинных попытках насаждения христианства), - тем не менее до настоящего времени удалось обратить в христианскую веру не более, чем одну тысячную долю населения, причем почти все современные правительства усердно поддерживали христианских миссионеров. Да и самые факты обращения вытекали зачастую из очень сомнительных мотивов. Почти общеизвестный факт, что миссионеры получают прозелитов почти исключительно из самых низших слоев населения; многие из обращенных действуют лишь из корыстолюбия. Многие скрывались под сенью креста от китайского суда *). Как просвещенные китайцы судят о христианской миссии, можно ясно увидеть из маленького анекдота, рассказанного графом Вартенслебеном в своих «Путевых записках» (стр. 190). Мандарин спрашивает миссионера: правда ли, что все люди, не исповедующие христианской религии, осуждены на веки? Нет, возразил миссионер, только те, которым проповедывали Евангелие, и которые не приняли его. - А скольким китайцам вы проповедывали Евангелие? - Приблизительно трем тысячам. - Сколько же из них приняли христианство? - Около 60. Значит, вы отправили 2940 моих земляков в ад, и это вы называете осчастливить наш народ?
*) Говорят, что бывали случаи, когда целые шайки разбойников переходили в католицизм, чтобы избегнуть законной кары.
Нельзя отрицать, что миссионеры достигли многого в смысле клеветы на китайский народ. Особенно излюбленным средством вызвать благочестивое содрогание у верующих в Европе и пополнить миссионерские кассы является массовое убийство детей, будто бы практикуемое в Китае. И если даже действительно бывают случаи, что во времена большой нужды больных и слабых детей подкидывают или убивают (впрочем, сами родители этого не делают!), все-таки приходится предложить вопрос: действительно ли этим несчастным детям оказывается большое благодеяние тем, что миссионеры их подбирают, крестят, а затем дают им умирать или же влачить жалкое существование? Какую обширную фабрику ангелов in majorem gloriam ecclesiae («к вящей славе Божией») устраивают католические миссионеры ясно видно в небезызвестном журнале «Sainte Enfance», где в т. XXI, на стр. 238 сказано: «В этом году нам было передано 873 младенца, по 45 сантимов за каждого, из них умерло 843 после того, как они обрели спасение посредством святого крещения». Комментарии здесь, конечно, излишни!
Впрочем, было бы несправедливо совершенно отрицать хорошие стороны деятельности христианской миссии в Китае, которые, однако, почти не имеют ничего общего с христианством. Прежде всего, мы обязаны миссионерам нашим теперешним знанием этой страны, да и самому Китаю они, помимо христианских сказок, передали также некоторые полезные сведения; в особенности заметна в этом отношении деятельность иезуитов в 17-м и 18-м столетиях. По этой причине и потому еще, что они уважали культ предков (усопших), их любили и они занимали высокое положение. Но затем, когда пришли нетерпимые доминиканцы, и христианская пропаганда сосредоточилась - как это практикуется и до сего времени - на том, чтобы подрывать основы государственности, уничтожать ее устои, - культ предков, - насмехаться над всем, что дорого и священно для китайца, организовывать государство в государстве, отводить приюты преступникам и бунтовщикам и превращать миссионерские убежища в рассадники бунта, - с тех пор, конечно, эта пропаганда дала повод обществу и государству выступить на свою защиту. Миссионеры могут теперь пенять на себя, если толпа, оскорбленная в своих самых святых чувствах, при случае переходит границы.
Можно ли винить китайцев, если им стало невыносимо обращение в христианство с применением канонерских лодок и разными другими насильственными средствами? Французский миссионер Лувэ сообщил в 1891 г., что за первые 40 лет XIX столетия в Китае было казнено три миссионера по приговору суда, но что от 1844 до 1860 г. после гнусной войны 1842 г. (когда англичане вооруженной силой добились свободного ввоза опиума в Китай) и после договора, ставящего миссионеров под покровительство правительства, было убито более 20 миссионеров. «Если в продолжение последних десятков лет в Китае повторялись преследования христиан, то причину этого следует искать не во враждебном отношении китайцев к чужой вере, а в способах, какими действовали миссионеры» пишет А. Экснер. Для каждого осведомленного человека достаточно ясно, что карательный поход соединенных держав на Китай с его бессмысленным кровопролитием возник не только на почве земельной и денежной жадности участвующих государств, но что и христианская деятельность миссионеров сыграла немаловажную роль в этой войне. Даже граф Вартенслебен, вполне признающий хорошие стороны миссионерства - приходит к такому заключению:
«После своих наблюдений я считаю себя вправе сомневаться в том, можем ли мы смотреть на нашу миссию как на нечто благодатное.» Серьёзный знаток китайской жизни Брандт также предполагает, что ещё далеко то время, когда каждая могила будет украшена крестом. Добрый Монтескье ещё 200 лет тому назад жаловался в своём «Духе законов», что «почти невозможно чтобы христианство нашло приют в Китае».
В настоящее время причины этого известны. Китаю не нужно христианство, потому что он обладает более ценным учением Конфуция, которое хотя на 500 (а в корне своём на 2000) лет старше христианства, однако бесконечно ближе к наиболее возвышенному пониманию человеческого духа. Положение и этическое содержание Евангелия можно, впрочем, встретить в ещё более чистой форме в священных манускриптах Китая и, что гораздо важнее, в привычках народных масс, так что китайцев бесспорно можно назвать самым христианским народом.
Картина общей культуры этого четырёхсотмиллионного народа остаётся вне пределов этого эскиза, но мы всё же коснёмся кое-каких самых обычных западных предрассудков о Китае, возлагая надежду на то, что эти сообщения увеличат нашу симпатию и наше понимание китайского народа и сделают нас более склонными обогатиться некоторыми культурными ценностями, которые мы привыкли считать «нелепой китайщиной», - чем-то вроде косы. Впрочем, этот человеческий убор, который мы привыкли считать характерной приметой китайцев, в основе своей чужд ему и силой навязан китайцам теперешней маньчжурской династией. С падением ненавистного господства татар исчезнут, без сомнения, и косы. Что касается уродства ног у женщин (однако не лишающего их работоспособности), то и этот обычай не древнекитайский. Эта безумная мода, возникшая 500 лет после Р. Хр., привилась сначала, по всей вероятности, при дворе, как это случалось и у нас зачастую с не менее, если не более бессмысленными модами. Достаточно вспомнить хотя бы о ещё более вредном для здоровья корсете нашедшем всё же у нас поклонниц повсюду, начиная от королев и кончая коровницами. И не напоминают ли некоторые виды нашей дамской обуви китайскую моду? Любитель простой и естественной одежды не мог не обратить внимание на то, что новейшие женские костюмы (так называемые костюмы «реформ») очень похожи на китайские костюмы. Остаётся только пожелать, чтобы это сходство ещё более усилилось. Изящество платья не пострадает от этого.
С особым предубеждением относимся мы, европейцы, к китайцам в области женского вопроса. А между тем китайская женщина, за некоторыми исключениями, совершенно не то угнетённое и презренное существо, каким часто изображают её у нас. Как мать и воспитательница своих детей - она занимает более высокое положение в семье, чем женщина какой бы то ни было другой страны. Как супруге, ей принадлежит часть почестей ее мужа, и публичные чествования особо заслуженных женщин - вовсе не являются редкостью. В китайских балладах мы встречаем женские типы, не уступающие Юдифи или Орлеанской деве. Примерами могут служить отважная Ню-Хсиу (Нюй Сю), мстящая копьём и мечом за оскорбление, нанесенное её полу, или патриотическая Мулан, которая 12 лет заменяла отца на поле битвы. Китай знает выдающихся писательниц, поэтесс и художниц, а что женщина может выдвинуться в роли правительницы, доказала мать теперешнего императора. Если же китайская мораль предписывает строгую разграниченность обоих полов, так, например, запрещает порядочным женщинам посещать общественные увеселения, к которым причисляется также посещение храма и встречи со жрецами, - если она воздвигает преграды между мужем и женой даже в домашней жизни, - то сознательно или бессознательно она руководствуется глубоко обоснованным законом природы, те контрастом всех предметов, серьёзное расследование которого приведет нас, быть может, исключительно путем теоретических исследований к этическим воззрениям, более близким в некоторых отношениях к воззрениям культурных народов востока, чем к нашим обычаям, при которых фундамент каждого длительного социального союза, те семья, всё более и более расшатывается.
В Китае также введена моногамия. Вторая жена допустима лишь в том случае (и то только с согласием первой жены), если нет наследника мужского пола. Однако очень часто пренебрегают этим правом, и супружеская верность (в особенности до брака) встречается в Китае много чаще, чем у нас. Это обусловлено, конечно, тем, что там женятся более молодыми, да и брак сам по себе более распространён. «В Китае, - говорит Тшенг-Ки-Тонг (Чэнь Цзитун, Chen Jitong, 1851–1907 - выдающийся китайский дипломат позднего периода династии Цин, генерал, интеллектуал и писатель), - холостяк и старая дева представляют редкое явление. На безбрачие смотрят как на порок, и необходимы веские причины, чтобы извинить его; на Западе, наоборот, извиняются, когда женятся». Разумеется, что в Китае, особенно в больших городах, существует проституция, но она, как будто не может предъявить тех эксцессов, которыми отличается проституция западных стран. Целомудрие самое ценное украшение всякой порядочной китайской женщины. Мэн-цзы говорит: «Если женщина попадает в руки беззаконников - высшая добродетель её - убить себя... существовали женщины, которые мазали свое лицо ядовитыми лекарствами, вызывающими на лице следы как от оспы, другие голодали, пока становились худыми, как палки. Таким образом они избегали преследования...» Этот культ целомудрия со временем принял всё более широкие размеры и даже приводил к самым странным заблуждениям. «В прошлом столетии, - сообщает Брандт, - вблизи Кантона 15 молодых девушек, помолвленных родителями, бросились одновременно в воду, чтобы избегнуть брака, и могила, в которой они все покоятся, носит название "могилы девственниц"». Впрочем, нельзя сказать, что китайская жизнь лишена романтизма. Светлое сознание этого - от природы жизнерадостного и певучего народа - оградило его от оков аскетической морали, которыми христианство временно заглушало всякое проявление жизнерадостного веселья.
Этика, религия и политика, которые в будущем заменят теологическое суеверие и воинское варварство научными познаниями и мирной работой, сумеют извлечь из культуры Китая столько же пользы, сколько и из культуры Запада. У нас достаточно основания смотреть на народ, изобретший на несколько столетий раньше компас, книгопечатание, порох, с большим уважением, чем мы это делали до сих пор. Если бы китайские правители использовали изобретение пороха вместо безобидный фейерверков на массовое убийство людей, если бы они вместо того, чтобы посвятить себя трудовой жизни в своём государстве, занимающем чуть ли не треть человеческих владений, употребили имевшиеся в их распоряжении могучие средства на то, чтобы покорять себе земной шар, - тогда у нас, должно быть, исчезло бы желание сделать их страну ареной наших коммерческих, промышленных и военных авантюр. Народу, не причинившему нам ни малейшего зла, мы нанесли из-за незначительных недоразумений, в которых по большей части мы были сами виноваты, глубокие раны. Понадобятся многие десятки лет, если не целые столетия, чтобы излечить эти раны, и это удастся тем скорее, чем глубже мы поймём дух этого народа, представившего нам такие грандиозные, хотя и не достигшие высшей степени совершенства образцы единственно возможной религии и политики будущего: те религии и политики чистого человечества. Но пока мыслящие существа населяют нашу планету и почитают своих великих покойников и их деяния, до тех пор одним из величайших из них будет Конфуций, на которого старейший из культурных народов смотрит как на своего духовного отца.